– Мам, ты видела, что Тамара на забор прицепила?
Я стояла у окна с кружкой в руках и смотрела на соседский участок. Там, на столбе возле калитки, висело новое зеркало. Большое, прямоугольное, в дешёвой пластиковой раме. И развёрнуто оно было прямо в сторону нашего дома.
Мама подошла, глянула и пожала плечами.
– Может, для красоты.
– Для красоты? На заборе?
Мама не ответила. Она вообще старалась не связываться с Тамарой Геннадьевной, нашей соседкой по левую сторону. Двадцать три года бок о бок – и все двадцать три года одно и то же: претензии, замечания, жалобы. То наша яблоня ей тень кидает. То забор на три сантиметра сдвинут. То вода с нашей крыши на её сторону стекает.
Меня зовут Вера. Мне тридцать семь лет, и я выросла в этом доме в посёлке Раздольное, сорок минут от города. Мама, Людмила Павловна, шестьдесят один год. А бабушка, Зинаида Фёдоровна, восемьдесят четыре. Три поколения под одной крышей. Отец ушёл, когда мне было девять, и с тех пор мы справлялись сами.
Бабушка в тот день лежала у себя в комнате, читала. Про зеркало я ей не сказала. Зря, конечно.
Она сама увидела через два дня. Вышла на крыльцо утром, сощурилась на солнце, посмотрела через двор – и замерла.
– Верка, – позвала она. – Иди-ка сюда.
Я вышла. Бабушка стояла на крыльце в халате и тапках, одной рукой держалась за перила, а другой показывала на соседский забор.
– Это давно висит?
– Дня три. Я маме говорила, она сказала – для красоты.
– Для красоты, – повторила бабушка. И лицо у неё стало таким, как будто ей сказали что-то обидное. Губы сжались, подбородок чуть приподнялся.
– Это не для красоты, Верка. Это зеркало повёрнуто в нашу сторону. Она нам плохое отражает.
Я не знала, что сказать. Бабушка выросла в деревне, и у неё с детства были свои правила – не свистеть в доме, не передавать через порог, не дарить ножей. Я к этому привыкла и обычно не спорила, но тут мне показалось, что она преувеличивает.
– Баб, ну какое «плохое»? Может, она просто забор декорирует. Сейчас модно всякое вешать – тарелки, рамки.
– Тарелки вешают на стену. А зеркало на забор, лицом к чужому дому – это не декор. Я такое видела. Моя мать рассказывала. И не только мать.
Она помолчала, потом добавила тихо:
– Ты с ней поговори. Попроси снять.
Мне это не понравилось, но бабушка редко о чём-то просила. Обычно она всё делала сама – даже в свои годы. Значит, для неё это было серьёзно.
***
К Тамаре Геннадьевне я пошла в тот же вечер.
Тамара – женщина шестидесяти трёх лет, высокая, сухая, с короткой стрижкой и громким голосом. Жила одна. Муж умер лет пятнадцать назад, дети разъехались – сын в Москве, дочь в Краснодаре. Навещали её редко, может, раз в год. А Тамара заполняла пустоту единственным доступным способом: контролировала всё вокруг. Особенно нас.
Она открыла калитку и посмотрела на меня, как смотрят на человека, который пришёл просить денег.
– Чего?
– Тамара Геннадьевна, добрый вечер. Я хотела спросить про зеркало. Вон то, на заборе.
– А что с ним?
– Оно повёрнуто в сторону нашего дома. Бабушку это беспокоит. Может, вы его переставите? Или снимете?
Тамара скрестила руки на груди.
– А с чего мне его снимать? Мой забор. Моё зеркало. Где хочу, там и вешаю.
– Я понимаю, что ваш. Но оно прямо на наш двор смотрит. Бабушке неприятно.
– Неприятно? – Тамара усмехнулась. – Ну пусть не смотрит. Пусть жалюзи закроет. Это мой участок, и я на нём делаю что хочу. Всё, Вера. Спокойной ночи.
И закрыла калитку.
Я стояла на дорожке, и пальцы сжались вокруг ключей в кармане. Не от злости – от бессилия. Тамара всегда была такой. Ей нельзя было ничего объяснить, потому что она не слушала. Она только говорила.
Бабушке я сказала, что Тамара подумает. Врать не люблю, но у бабушки давление, и я не хотела, чтобы она расстраивалась.
Но бабушка расстроилась и без моей помощи. Она каждое утро выходила на крыльцо, видела это зеркало и каждое утро поджимала губы. За следующие три недели она упомянула его одиннадцать раз. Я считала. Не специально – просто каждый раз запоминала, потому что каждый раз бабушка говорила одно и то же:
– Не к добру это, Верка. Помяни моё слово.
А потом начались неприятности. Сначала мелкие. На четвёртый день после моего разговора с Тамарой заболел кот. Обычный рыжий кот Кузя, двенадцать лет, никогда ничем не болел – и вдруг перестал есть. Ветеринар сказал: почки. Лечение обошлось в девять тысяч рублей.
Через неделю у мамы на работе сократили ставку. Она проработала в районной библиотеке семнадцать лет, и ей сказали: с первого числа полставки. Зарплата – восемнадцать тысяч вместо тридцати двух.
А ещё через пять дней я поскользнулась на ступеньках крыльца и ушибла колено так, что хромала две недели.
Я не суеверный человек. Работаю бухгалтером, привыкла к цифрам и фактам. Но когда три неприятности случаются за двадцать дней – невольно задумаешься. А бабушка даже не задумывалась. Она знала.
– Я же говорила, – сказала она, когда я вечером массировала колено. – Зеркало. Оно всё отражает. Весь негатив – на нас.
– Баб, это совпадения.
– Совпадения? А раньше, до зеркала, сколько лет мы так жили? Кот болел? Мать на работе трогали? Ты падала?
И мне нечего было ответить. Потому что нет, раньше ничего подобного не было. Не в таком количестве и не подряд.
***
Я пошла к Тамаре второй раз.
Это было в субботу, в середине апреля. Она копала грядки. Я подошла к забору и позвала.
– Тамара Геннадьевна. Я ещё раз хочу попросить. Снимите зеркало. Пожалуйста.
Она воткнула лопату в землю и обернулась.
– Опять? Я же сказала – мой забор.
– Я знаю, что ваш. Но моей бабушке восемьдесят четыре года. Она переживает. У неё давление скачет. Ей и без этого тяжело, а тут ещё зеркало это каждый день перед глазами.
– А мне что до твоей бабушки? У меня свои проблемы. Дочь третий месяц не звонит, крыша течёт, коленки болят. И ты мне ещё со своим зеркалом лезешь.
– Я не лезу. Я прошу по-человечески.
– По-человечески? А когда ваша яблоня мне полкрыши завалила – кто платил? Я платила! Двадцать восемь тысяч за ремонт! И что, кто-нибудь из вас пришёл извиниться? Нет!
Я молчала, потому что про яблоню – это было четыре года назад, и мы тогда предлагали помочь. Тамара отказалась. Сказала: сама справлюсь. А потом год нам это припоминала.
– Зеркало останется, – отрезала она. – И не приходи больше.
Я вернулась домой, села на кухне и просидела минут двадцать, глядя в окно. За окном на соседском заборе поблёскивало зеркало. Солнце било в него, и отражённый луч падал прямо на наше крыльцо.
Мама пришла с работы, увидела моё лицо и сразу всё поняла.
– Не снимет?
– Нет.
– Ну и бог с ней. Не обращай внимания.
Но бабушка обращала. Она стала хуже спать. Просыпалась в пять утра, выходила на крыльцо, стояла там и смотрела на зеркало. Я видела это из окна своей комнаты. Маленькая фигура в белом халате на крыльце в рассветных сумерках – и блеск зеркала напротив.
Через месяц после того, как зеркало появилось, у бабушки случился гипертонический криз. Давление двести на сто десять. Скорая приехала за двадцать минут. Врач сказал: стресс, нервы, нужен покой.
Покой. В доме, где каждое утро в окно бьёт отражённый свет с чужого забора.
***
Следующие два месяца я пыталась решить вопрос законным путём. Написала в администрацию поселения – ответ пришёл через три недели: зеркало на заборе не является нарушением градостроительных норм. Позвонила участковому – он приехал, посмотрел, пожал плечами и сказал, что состава правонарушения нет. Проконсультировалась с юристом в интернете – за тысячу пятьсот рублей мне ответили, что шансов в суде почти ноль, потому что зеркало находится на территории Тамары и никому физического вреда не причиняет.
Физического – нет. А бабушке за эти два месяца стало заметно хуже. Она похудела на четыре килограмма. Перестала выходить в сад, хотя раньше каждый день возилась с цветами. Грядки заросли. Она сидела в комнате, смотрела телевизор и почти не разговаривала.
Мама пыталась её отвлечь. Возила в город, покупала книги, приглашала подругу тётю Валю. Бабушка улыбалась, кивала – но глаза были тусклые. Как будто что-то внутри потухло.
Однажды я услышала, как она говорит маме:
– Люда, я чувствую – мне это зеркало жизнь укорачивает. Не смейся. Я знаю, что говорю.
Мама не смеялась. Она вышла из бабушкиной комнаты с красными глазами и сказала мне:
– Сделай что-нибудь, Вера. Пожалуйста. Мне всё равно что. Но она так не протянет.
Я не знала, что делать. Лежала ночью и думала. Зеркало нельзя снять – чужая территория. Заставить нельзя – закон на стороне Тамары. Попросить не получилось – дважды пыталась. Что остаётся?
И тут я вспомнила бабушкины же слова. Она когда-то, много лет назад, рассказывала: если кто-то направил на тебя зеркало – поставь своё. Отрази обратно.
Утром я поехала в строительный магазин.
***
Зеркало я купила большое. Восемьдесят на шестьдесят сантиметров. Не дешёвое, за три тысячи восемьсот рублей. В хорошей деревянной раме. И повесила его на наш забор, со стороны Тамариного участка, ровно напротив её зеркала.
Вешала сама. Принесла дрель, шурупы, крепления. Мама стояла рядом и держала уровень. Бабушка вышла на крыльцо и впервые за два месяца улыбнулась.
– Правильно, Верка. Пусть ей своё же и прилетает.
Я закрутила последний шуруп, отступила на шаг и посмотрела. Два зеркала друг напротив друга. Наше – новое, чистое, в аккуратной раме. Её – пыльное, в треснувшем пластике. И между ними – три метра забора.
Тамара увидела наше зеркало через час.
Я сидела на кухне, пила чай, когда услышала стук в калитку. Не звонок – стук. Кулаком. Вышла – Тамара стояла на дорожке, красная, с трясущимися руками.
– Это что? – Она показала на наше зеркало.
– Зеркало, – ответила я.
– Я вижу, что зеркало! Зачем повесила?
– Тамара Геннадьевна, я вас дважды просила снять ваше. Вы отказались. Сказали – мой забор, что хочу, то и делаю. Вот и я – мой забор, что хочу, то и делаю.
У неё дёрнулась щека. Она стояла и смотрела на меня, и я видела, как она подбирает слова. Но слов не было. Потому что крыть нечем.
– Ты специально, – сказала она наконец.
– Нет. Я для красоты. Как вы.
Тамара развернулась и ушла. А я стояла на крыльце, и руки у меня дрожали, хотя голос не дрожал. Сердце колотилось. Но было и другое чувство – облегчение. Впервые за три месяца я что-то сделала. Не попросила, не подождала, не стерпела – сделала.
Бабушка в тот вечер ела с аппетитом. Первый раз за долгое время попросила добавки.
Но конфликт, конечно, на этом не закончился.
***
На следующее утро Тамара повесила второе зеркало. Поменьше, но тоже в нашу сторону. Теперь у неё на заборе было два зеркала, а у нас одно.
Я увидела это, когда вышла выносить мусор. Остановилась, посмотрела. Потом зашла в дом, взяла телефон и позвонила маме на работу.
– Она второе повесила.
Мама помолчала.
– И что ты собираешься делать?
– Повешу второе.
– Вера, это же глупость. Она третье повесит, ты – третье. До чего дойдёте?
– Мам, а что ты предлагаешь? Снова просить? Она не слышит. В администрацию ходили – бесполезно. Участковый руками развёл. Что мне делать – смотреть, как бабушка угасает?
Мама не нашла что возразить.
Второе зеркало я повесила в тот же день. Поехала в тот же магазин, взяла такое же, за три тысячи восемьсот. Итого – семь тысяч шестьсот рублей на зеркала. При маминой зарплате в восемнадцать тысяч – это ощутимо.
Бабушка наблюдала с крыльца.
– Повесь его чуть выше, – командовала она. – Левее. Нет, правее. Вот так.
Мама стояла в дверях и качала головой, но молчала.
Тамара увидела наше второе зеркало к обеду. На этот раз она не пришла стучать в калитку. Она позвонила участковому.
Участковый Дмитрий Иванович приехал на следующий день. Молодой, лет тридцати пяти, усталый. Посмотрел на забор с двумя зеркалами с одной стороны, на забор с двумя зеркалами с другой, вздохнул и сказал:
– Женщины, я тут бессилен. Ни одна из вас закон не нарушает. Хоть десять зеркал вешайте – это ваша собственность, ваши заборы.
– А то, что она мне порчу наводит? – зашипела Тамара.
– Тамара Геннадьевна, порча – это не юридический термин.
– А то, что она мне назло делает?
– Назло – тоже не статья.
Участковый уехал. А я стояла у забора и думала: неужели это теперь наша жизнь? Зеркальная война с соседкой?
Через три дня Тамара повесила третье. Маленькое, круглое, с какими-то узорами по краю. Она прицепила его на столб прямо напротив бабушкиного окна.
Бабушка увидела и побелела.
– Это уже не зеркало, – сказала она. – Видишь узоры? Это из тех, специальных. Их в эзотерических магазинах продают.
– Баб, это обычное декоративное зеркало.
– Нет, Верка. Я такое видела у одной женщины в деревне. Она его на соседей повесила, и через год у них корова сдохла.
Я не стала спорить. У бабушки были свои убеждения, и в её возрасте я не собиралась их менять. Вместо этого я поехала в магазин и купила третье зеркало. Ещё три тысячи восемьсот. Итого – одиннадцать тысяч четыреста.
Мама сказала:
– Вера, ты с ума сошла? Мы на зеркала тратим столько, сколько я за неделю зарабатываю.
– Мам, а что делать?
– Не знаю. Но это не выход.
Может, и не выход. Но бабушка успокоилась. Она говорила: теперь три на три, баланс. Ей стало легче. Давление стабилизировалось. Она снова начала выходить в сад.
И две недели было тихо.
***
А потом случилось то, чего я не ожидала.
Я пришла с работы в пятницу вечером и увидела, что нашего третьего зеркала нет. На заборе остались только крепления – шурупы торчали из дерева, а зеркала не было. Я обошла забор – осколки валялись в траве с нашей стороны. Кто-то снял зеркало и разбил.
У меня перехватило дыхание. Не от злости – от дерзости. Это ведь наша территория. Кто-то зашёл на наш участок и разбил наше имущество.
Бабушка сидела в комнате и не знала. Мама была на работе. Я собрала осколки, порезала палец, замотала платком. Потом села на крыльцо и стала думать.
Камера у нас одна – на входной двери, она снимает только крыльцо и дорожку. Забор не попадает. Доказательств нет. Но я знала, кто это сделал. Знала, потому что больше некому.
К Тамаре я не пошла. Не было смысла. Она бы отперлась, сказала: ничего не знаю, докажи. А доказать я не могу.
Вместо этого я сделала другое. Купила четвёртое зеркало – уже не в магазине, а на маркетплейсе, со скидкой, за две тысячи триста. И повесила его на то же место. Только в этот раз закрепила так, что снять без инструмента невозможно – четыре болта с гайками, намертво.
И купила камеру за четыре тысячи семьсот рублей. Направила на забор.
Тамара третье зеркало больше не трогала. Может, поняла, что камера есть. А может, просто переключилась на другой метод.
В понедельник утром к нашей калитке подошёл мужчина лет пятидесяти. Представился: Олег, сын Тамары. Приехал из Москвы. Высокий, плотный, с хмурым лицом и дорогими часами на запястье.
– Вера, правильно? – спросил он.
– Да.
– Мать звонила, плачет. Говорит, соседи её затравили. Зеркалами какими-то. Это вы?
– Ваша мать первая повесила зеркало в сторону нашего дома. Три месяца назад. Я дважды просила снять – она отказалась. Моя бабушка заболела. Давление скачет, четыре килограмма потеряла. У нас кот заболел, ветеринар – девять тысяч. Мама на полставки – восемнадцать тысяч вместо тридцати двух. А ваша мать говорит: мой забор, что хочу, то и делаю.
Олег слушал, скрестив руки на груди.
– И вы решили ответить тем же?
– А что мне было делать? Администрация – бесполезно. Участковый – бесполезно. Юрист сказал – суд бесполезно. Я вашу маму просила по-хорошему. Два раза.
– Ну, может, хватит уже? Два взрослых человека, зеркалами воюете. Стыдно.
Мне стало жарко. Щёки загорелись.
– Стыдно? Вашей маме стыдно не было, когда она моей восьмидесятичетырёхлетней бабушке зеркало в окно направила. Стыдно не было, когда она ночью на наш участок залезла и разбила наше имущество. А мне – стыдно?
– Мать ничего не разбивала.
– Тогда кто? Домовой?
Олег помолчал.
– Ладно. Я поговорю с ней. Но и вы свои зеркала снимите.
– Когда она снимет свои – я сниму. Не раньше.
Он ушёл. А я зашла в дом и обнаружила, что бабушка стоит у окна. Она всё слышала.
– Молодец, Верка, – сказала она. – Правильно сказала.
Я села на табуретку и посмотрела на свои руки. На указательном пальце правой руки был порез от осколка – уже подживший, с корочкой. Одиннадцать тысяч четыреста на зеркала. Четыре тысячи семьсот на камеру. Девять тысяч на кота. Итого – двадцать пять тысяч за три месяца. При наших доходах это очень много.
Но бабушка улыбалась. И это стоило больше.
***
Олег уехал на следующий день. Зеркала Тамары остались на месте. Все три. Видимо, разговор с сыном не помог. Или он даже не разговаривал.
А через неделю Тамара пошла по соседям. Ко всем. К Петровым справа от нас, к Наташе через дорогу, к Сергею Ивановичу на углу. Рассказала свою версию. Что мы ей мстим, что повесили зеркала специально, что я ей грубила, что моя бабушка её проклинает.
Я узнала об этом от Наташи. Она пришла вечером, присела на нашу лавочку и сказала:
– Вер, ты знаешь, что Тамара про вас говорит?
– Догадываюсь.
– Она по всей улице ходит. Говорит, вы ей зеркала вешаете, чтобы навести порчу. Что твоя бабушка колдунья. Что вы её выживаете.
Мне стало тошно. Не от обиды – от усталости. Четыре месяца этого цирка. Четыре месяца. А ей всё мало.
– Наташ, ты же знаешь, что это не так.
– Я знаю. Но другие – не все знают. Сергей Иванович, например, сказал: может, и правда, зачем зеркала вешать?
Вот это было больно. Потому что Сергей Иванович – пожилой мужчина, восемьдесят лет, фронтовиков уважал и бабушку мою знал с тех пор, как мы сюда переехали. И даже он – засомневался.
Бабушке я об этом не говорила. Но она узнала сама. Пошла в магазин, встретила тётю Валю, и та ей всё выложила. Бабушка вернулась домой с каменным лицом, села на кухне и сказала:
– Она нам репутацию портит. Это хуже зеркала.
И я поняла, что бабушка права. Зеркало – это символ. А настоящая атака – это слова. Тамара делала то, что умела лучше всего: разносила сплетни. Двадцать три года она этим занималась. Каждый конфликт с нами она превращала в историю, в которой она – жертва, а мы – агрессоры.
Я лежала в кровати и думала: а не перегнула ли я? Может, мама была права, и не надо было вешать зеркала? Может, надо было просто потерпеть, как всегда?
Но потом вспоминала бабушкино лицо. Как она похудела. Как перестала выходить в сад. Как лежала после гипертонического криза, белая, с закрытыми глазами. И злость возвращалась.
Нет. Хватит терпеть.
***
Идея пришла мне утром, за кофе. Я листала телефон и увидела пост в районной группе: кто-то жаловался на соседей, которые жгут мусор. Пост набрал сто двадцать комментариев.
И я подумала: если люди так реагируют на мусор – что будет, если рассказать про зеркала?
Я написала длинный пост. Без имён, но с деталями, по которым любой в посёлке узнал бы Тамару. Описала всё: зеркало, просьбы, отказы, болезнь бабушки, гипертонический криз, скорую, траты, разбитое зеркало, визит сына, сплетни. И в конце спросила: что бы вы сделали на моём месте?
Пост набрал четыреста одиннадцать комментариев за три дня.
Большинство были на моей стороне. Писали: правильно, что повесила зеркала в ответ. Писали: у нас похожая ситуация, тоже не знаем, что делать. Писали: эта женщина давно всех достала.
Но были и другие. Процентов тридцать, может, чуть больше. Они писали: зачем опускаться до её уровня? Зеркала – это глупость и суеверие. Бабушка заболела от нервов, а не от зеркала. И главное: выносить конфликт на публику – это некрасиво. Это тоже сплетни, только с другой стороны.
Одна женщина написала: «Вы делаете ровно то же, что и ваша соседка. Разносите по людям. Только она ходила пешком, а вы – через интернет. Какая разница?»
Я прочитала это и задумалась. Потому что в этом было зерно правды. Маленькое, неприятное, но было.
Мама прочитала пост и сказала:
– Зачем? Зачем ты это написала?
– Потому что она ходит по соседям и врёт. А я хочу, чтобы люди знали правду.
– Правда – это то, что ты видишь. У неё своя правда.
– Мам, у неё нет правды. У неё есть версия, в которой она жертва. Всегда.
Мама покачала головой и ушла к себе. Бабушка же, узнав про пост, сказала:
– Пусть люди знают. Мне прятаться нечего.
Тамара узнала про пост на второй день. Ей показала дочь – та увидела в интернете и позвонила матери. Тамара в тот вечер не выходила из дома. Свет в её окнах горел до двух часов ночи.
А на третий день она сделала то, чего я не предвидела.
***
Она пришла не ко мне. Она пришла к бабушке.
Я была на работе. Мама – тоже. Бабушка была дома одна. Тамара позвонила в калитку, и бабушка – по привычке, не подумав – открыла.
– Зинаида Фёдоровна, – сказала Тамара. – Поговорим.
Бабушка потом рассказывала мне этот разговор слово в слово. У неё память всегда была отличная.
– Зинаида Фёдоровна, ваша внучка меня на весь посёлок ославила. В интернете написала. Четыреста человек читали. Меня теперь в магазине глазами провожают.
– А ты зеркало зачем повесила? – спросила бабушка.
– Какое зеркало? Обычное зеркало! Для красоты!
– Тамара, мне восемьдесят четыре года. Я ещё в деревне жила, когда такие «для красоты» вешали. Знаю, зачем их вешают. И ты знаешь.
– Ты совсем из ума выжила, старая! – И Тамара повысила голос.
Бабушка мне это пересказала спокойно, но я видела, как у неё побелели костяшки пальцев на подлокотнике кресла.
– Она мне сказала: «из ума выжила», – повторила бабушка. – Мне. В моём доме. Которого она не строила.
Я встала.
– Баб, я сейчас к ней пойду.
– Сядь. Я не договорила.
Бабушка посмотрела на меня, и в глазах у неё было что-то, что я не видела давно. Не обида. Не слабость. Что-то твёрдое. Решимость.
– Я ей ответила, Верка. Сама. Сказала: «Тамара, я из ума не выжила. Но если ты ещё раз придёшь в мой дом и будешь мне хамить – я тебе не дверь открою, а полицию вызову. За оскорбление. И пусть потом четыреста человек в интернете ещё и это читают».
– И что она?
– Ушла. Молча. Первый раз за двадцать три года Тамара Геннадьевна ушла молча.
Бабушка откинулась в кресле. Щёки у неё были розовые – не от давления, а от волнения. От той хорошей злости, которая не разрушает, а наоборот – поднимает.
В тот вечер бабушка вышла в сад. Первый раз за месяц. Постояла у грядки, потрогала землю рукой. Потом посмотрела на забор, на свои три зеркала, на Тамарины три – и усмехнулась.
– Шесть зеркал на одну улицу. Как в комнате смеха.
И я рассмеялась. Впервые за четыре месяца по-настоящему рассмеялась.
Но на душе было неспокойно. Потому что я понимала: это не конец.
***
Прошло две недели. Тамара не звонила, не приходила, не вешала новых зеркал. Тихо. Подозрительно тихо.
А потом мне позвонил участковый.
– Вера Сергеевна? Это Дмитрий Иванович. Вы можете подъехать ко мне? Тамара Геннадьевна написала заявление.
У меня похолодело внутри.
– Какое заявление?
– О клевете. За пост в интернете. Она говорит, вы распространяли заведомо ложные сведения, порочащие её честь и достоинство.
Я сидела на стуле и смотрела в стену. Клевета. Статья 128.1 Уголовного кодекса. Я ведь даже не подумала об этом, когда писала пост. Думала о справедливости, о том, чтобы люди узнали правду – а про закон забыла.
К участковому я поехала на следующий день. Он встретил меня в кабинете, усталый, как всегда. На столе лежала папка.
– Вера Сергеевна, я обязан был вас вызвать. Заявление есть заявление. Но между нами – дело слабое. Вы имён не называли, конкретного адреса не указывали. Доказать клевету – непросто. Но нервы помотать она вам может.
– И что мне делать?
– По-хорошему – удалить пост. И попробовать договориться мирно.
– Мирно? Я четыре месяца пытаюсь мирно.
Участковый вздохнул.
– Я знаю. Но я вижу эту ситуацию с обеих сторон. Она – одинокая женщина, дети далеко, мужа нет. Она цепляется за то, что может контролировать. Забор, зеркала, соседи. Это её мир.
– А бабушка? Ей восемьдесят четыре, и она в больницу попала из-за этого зеркала.
– Вера Сергеевна, из-за зеркала в больницу не попадают. Из-за стресса – да. И стресс у вас обоюдный. Она тоже, между прочим, спит плохо. Я с ней разговаривал.
Я вышла из кабинета и села в машину. Руки лежали на руле, а я никуда не ехала. Сидела и думала. Участковый, в общем-то, сказал правильную вещь. Стресс обоюдный. Это война, в которой проигрывают обе стороны.
Но снять зеркала – значит сдаться. А сдаться – значит, бабушка снова будет смотреть в окно на чужое зеркало и чувствовать, что ей не на что опереться.
Пост я удалила. Не потому что испугалась, а потому что мама попросила.
– Хватит, Вера. Мне на работе уже все спрашивают. Неловко.
Удалила. Но скриншоты к тому времени разошлись по всему посёлку.
***
Развязка наступила в августе. Через пять месяцев после того, как Тамара повесила первое зеркало.
Дочь Тамары, Ирина, приехала из Краснодара. Маленькая, тихая женщина, совсем не похожая на мать. Она пришла к нам в субботу утром. Бабушка была в саду, мама – на кухне, я – во дворе, подвязывала помидоры.
– Здравствуйте, – сказала Ирина. – Можно поговорить?
Мы сели на лавочку у забора. Того самого, с тремя зеркалами.
– Я всё знаю, – начала она. – Мама мне рассказала свою версию. Олег – свою. Я пост в интернете читала. И я хочу сказать вам одну вещь.
Она помолчала.
– Мама болеет. Не физически – ментально. Ей одиноко, она злится на весь мир, и эта злость уходит в единственное, что ей доступно – в конфликты. Она не со зла зеркало повесила. Ей кто-то сказал, что это защита. Она поверила.
– Защита от чего? – спросила я.
– От вас. Она считает, что ваша бабушка её не любит.
– Моя бабушка с ней два слова за год говорила.
– Вот именно. Для мамы молчание – это враждебность. Она так устроена. Если ты с ней не дружишь – значит, против неё.
Я молчала, потому что не знала, что на это сказать. Мне было жаль Ирину. Ей приходилось объяснять поведение матери чужим людям, извиняться за то, чего она не делала. Но жалость к дочери не отменяла того, что мать сделала нам.
– Ирина, я ей сочувствую. Правда. Но моя бабушка тоже болеет. И началось это с зеркала. Ваша мама может повесить что угодно на своём участке – но мы тоже имеем право реагировать.
– Я не прошу вас снять зеркала, – сказала Ирина. – Я прошу дать мне неделю. Я попробую уговорить маму снять свои. Если она снимет – вы снимете?
– Да. В тот же день.
Ирина кивнула и ушла.
Неделя прошла. Потом вторая. Зеркала Тамары висели на месте. Ирина уехала обратно в Краснодар. Видимо, не смогла.
***
Прошёл месяц с визита Ирины. Сентябрь. Утренние заморозки. Зеркала на заборе покрывались инеем, и первое солнце отражалось в них рыжими бликами.
Тамара не снимает свои зеркала. Я не снимаю свои. Мы не разговариваем. Когда встречаемся на улице – расходимся, как встречные поезда.
Бабушка говорит: пока наши зеркала висят – мне спокойно. Мама говорит: это безумие, шесть зеркал на заборе, люди смеются. Я говорю: пусть смеются. Мне не до смеха.
Знакомые разделились. Одни говорят: правильно, Вера, что не уступила. Бабушка – это святое. Другие говорят: надо было быть умнее. Зеркала – это суеверие, а конфликт ты раздула сама. Пост тот был лишним. Олегу нагрубила. Тамару на весь посёлок ославила. А она – одинокая больная женщина.
На днях встретила Наташу. Она сказала:
– Вер, я тебя понимаю. Но ты всё-таки перегнула. Пост – это уже было через край. Можно было по-другому.
А я не знаю – как по-другому. Я просила два раза. В администрацию ходила. Участковому звонила. Юристу платила. Что ещё? Молиться?
Бабушка вчера вечером пила чай и вдруг сказала:
– Знаешь, Верка, а ведь Тамара этого и добивалась. Чтобы мы все из-за неё переживали. Она без этого жить не может.
Может, бабушка права. А может, и я перегнула. Потому что шесть зеркал на заборе – это, если подумать, абсурд. Но колено моё зажило, кот выздоровел, мама на работе держится. А бабушка – бабушка снова выходит в сад по утрам. И мне этого достаточно.
Или нет?
Иногда я ночью подхожу к окну и смотрю на забор. Шесть зеркал в темноте не видно. Но я знаю, что они там. И Тамара знает. И, наверное, тоже смотрит из своего окна.
Двадцать пять тысяч. Пять месяцев нервов. Заявление в полицию. Разбитое зеркало. Четыреста одиннадцать комментариев. Гипертонический криз. Разговоры по всему посёлку.
И всё из-за одного зеркала на заборе.
Так что скажете? Правильно я сделала, что ответила Тамаре зеркалами? Или надо было не лезть, не вешать, не писать – просто закрыть шторы и жить дальше?
Жду ваш вердикт.