Утро. Семь часов пятнадцать минут. В прихожей маленькой квартиры на третьем этаже пахнет кофе и тостами, которые подгорели на кухне. Из открытой двери в ванную тянет паром, на полу — лужица воды, в которой отражается потолок. Я вишу на стене напротив входной двери. Большое, в деревянной раме, чуть тронутое рябью по углам. Я — последнее, что видит хозяйка перед тем, как выйти в мир. И первое, что видит она же, когда возвращается. Я — страж границы. Я — привратник. Я — зеркало в прихожей.
Дверь хлопает. Из спальни доносится топот. Начинается.
Она вылетает в прихожую, уже наполовину одетая, с телефоном, зажатым между ухом и плечом. В одной руке — туфля, в другой — ключи. Глаза бешеные, волосы дыбом, на щеке — след от подушки.
— Да, я выхожу, уже выхожу, — кричит она в трубку, пытаясь надеть туфлю и не упасть.
И вдруг замирает. Поднимает глаза. Смотрит на меня.
Этот момент длится секунду, но я чувствую его каждой частицей амальгамы. Она видит себя. Настоящую. Растрёпанную, невыспавшуюся, испуганную. Ту, которую никто не должен видеть. И в её глазах мелькает ужас.
— Господи, — шепчет она. И бросается к маленькой косметичке на тумбочке.
Я молчу. Я всегда молчу. Но я вижу всё.
Утро — самое честное время для меня. Днём люди подходят к зеркалу уже готовые — причесанные, накрашенные, собранные. Они смотрят на себя и видят то, что хотят видеть. Но утром, в этой первой вспышке встречи с собой, я вижу правду.
Вот хозяйка красит губы передо мной. Спешит, трясутся руки, помада выезжает за контур. Она злится, стирает, начинает заново. Я смотрю на неё и думаю: зачем? Зачем ты это делаешь? Ты и так красивая. Но она не слышит. Она смотрит на себя и видит только недостатки. Мешки под глазами. Морщинку. Прыщик на подбородке. Я показываю всё как есть, но она видит другое. Она видит врага.
Иногда приходит он. Муж. Молчаливый, угрюмый, с чашкой кофе в руке. Останавливается передо мной, смотрит в упор. Поправляет воротник рубашки, приглаживает волосы на лысеющем затылке. И вздыхает. Я вижу его усталость, его нежелание идти на работу, его тоску по выходным. Он смотрит мне в глаза и как будто спрашивает: «Ну как я? Справлюсь?» Я молчу. Я не умею врать. Но он и не ждёт ответа. Он просто набирается смелости перед выходом.
А вот дети. Дочка, лет двенадцати. Подходит к зеркалу, вертится, рассматривает себя. Я вижу, как она ещё не знает своего лица, как примеряет разные выражения: серьёзное, весёлое, загадочное. Она учится быть собой. И я помогаю ей в этом — показываю все варианты, все отражения, все возможные версии её будущей жизни. Она улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ. Амальгама теплеет.
Бывают утра, когда в прихожую выходит старуха. Свекровь, приехавшая погостить. Она подходит ко мне близко-близко, почти касается носом стекла, и рассматривает морщины. Долго, придирчиво, с какой-то горькой гордостью. Я показываю ей каждую складку, каждое пятнышко, каждую ниточку седых волос. Она смотрит и молчит. Потом отворачивается и уходит на кухню. Я знаю, что она не злится на меня. Она просто прощается с молодостью. Каждое утро — ещё одно прощание.
Самое страшное время — когда кто-то плачет передо мной. Случается редко, но я помню каждый такой случай. Женские слёзы, размазанная тушь, красные глаза. Руки, дрожащие, пытаются промокнуть слёзы, но они текут снова. Я стою и смотрю на это горе. Я ничего не могу сделать, только отражать. Но иногда мне кажется, что в эти минуты моя амальгама становится чуть мягче, чуть теплее. Я пытаюсь утешить единственным доступным способом — быть рядом. Быть честным. Быть тем, кто не отвернётся.
Спешка — моя главная утренняя стихия. Люди мечутся передо мной, как мухи в банке. Хватают ключи, забывают сумки, роняют перчатки. Я вижу, как они на секунду замирают, бросают взгляд на своё отражение и — выбегают за дверь. Я остаюсь один. В прихожей тихо, только часы тикают на стене. И я смотрю на закрытую дверь и думаю: кем они вернутся вечером?
Вечером всё по-другому. Вечером они приходят уставшие, разбитые, но довольные, что дома. Они смотрят в меня и расслабляются. Снимают пальто, поправляют волосы, улыбаются себе. Я вижу, как спадает маска, как возвращается настоящее лицо. Это моё любимое время. Я снова вижу их настоящими. Не теми, кого они показывают миру, а теми, кто они есть на самом деле.
Но утро — это моя работа. Моя миссия. Быть первым, кто видит их правду. Быть последним, кто провожает их в мир.
Сегодня хозяйка опоздала. Вылетела пулей, уже на ходу застёгивая пальто. На меня даже не взглянула. Только крикнула в телефон: «Я бегу!» И дверь хлопнула. Я остался в тишине, отражая пустую прихожую. И мне стало грустно. Я ждал её взгляда. Я ждал нашей утренней встречи. А её не случилось.
Но ничего. Вечером она вернётся. Подойдёт ко мне, усталая, с пакетами из магазина. Посмотрит на себя, поправит волосы, скажет: «Фух, дома». И я увижу её настоящую. Ради этого мгновения я и вишу здесь. Ради этого отражения настоящей жизни.
В прихожей тихо. Только часы тикают. Я жду. Я всегда жду. Потому что каждое утро начинается с меня. И каждый вечер заканчивается мной.
А вы смотритесь в зеркало перед выходом? Или боитесь увидеть правду?