– Передайте вашей жене – забыла серьги.
Парень в жёлтой куртке стоял на пороге, протягивая маленький пакет. Лицо молодое, гладкое, взгляд чуть в сторону. Я взял коробку с доставкой – корм для кота, Лена заказывала – и уже хотел закрыть дверь, но он добавил это. И протянул пакетик.
Я посмотрел на свою руку. Прозрачный зиплок, а внутри – серёжки. Маленькие, серебристые, с голубыми камнями. Не бижутерия – нормальные, тысяч на пятнадцать-восемнадцать.
– Какие серьги? – спросил я.
Но курьер уже отвернулся. Бросил «ну, она знает» и пошёл к лифту, даже не оглянулся. Я стоял в дверном проёме и смотрел, как закрываются створки лифта, а в руке лежал этот дурацкий пакетик.
Лены дома не было. Суббота, она уехала к маме – так сказала утром. Настя осталась со мной, рисовала в комнате единорогов. Я закрыл дверь, поставил коробку с кормом в коридоре, а сам сел на табуретку в кухне.
Серьги. Жена забыла серьги. Где? У курьера?
Я достал их из пакета. Повертел в пальцах. Никогда раньше не видел. Я не дарил. Она не покупала при мне. И у неё вообще-то были свои – те, что я подарил на годовщину, с маленькими бриллиантами. Она их почти не носила, говорила – слишком нарядные для каждого дня.
А эти – другие. Новые. Чужие.
Девять лет. Мы женаты девять лет. Познакомились в две тысячи пятнадцатом, через общих знакомых, на шашлыках у Серёги на даче. Лена тогда была другой – смешливая, лёгкая, подпевала песням у костра и не боялась запачкать кеды в грязи. Через два года – свадьба. Скромная, на тридцать человек, в ресторане у метро. Вера Павловна ворчала, что дёшево, но мне было всё равно, потому что Лена сказала: «Мне неважно где, мне важно с кем».
Ипотеку я платил один – сорок семь тысяч каждый месяц. Лена после Настиного рождения работала только на полставки в салоне красоты, администратором. Записывала клиентов, отвечала на звонки. Зарплата – двадцать две тысячи, и половина уходила на её расходы. Она всё время говорила, что скоро найдёт что-то получше. Скоро – это семь лет. Я не упрекал. Принимал как есть.
Я работал инженером-проектировщиком в строительной компании, а последние три месяца выходил в дополнительные смены по субботам, потому что Лена хотела в отпуск в Турцию. Настя ни разу не видела моря, и я пообещал – летом поедем. Подсчитал: если работать шесть дней в неделю с ноября по апрель, хватит на хороший отель и перелёт. Шестьдесят две дополнительных смены.
Три месяца я вкалывал без выходных. Приходил домой к девяти вечера, ужинал разогретым, целовал спящую Настю в лоб. А Лена, выходит, в эти субботы тоже не скучала.
Я положил серьги обратно в пакет и убрал в карман куртки. Потом зашёл в ванную и включил воду. Просто стоял и смотрел, как льётся струя.
Руки не дрожали. Мне было не плохо, не больно – мне было непонятно. Как будто кто-то вытащил из-под ног кусок пола, и я ещё не упал, но уже почувствовал пустоту.
Вечером Лена вернулась около восьми. Я сидел на кухне, Настя уже спала. Лена вошла весёлая, с пакетом из кондитерской – привезла пирожные.
– Мама передаёт привет, – сказала она, доставая коробку. – Как вы тут?
– Нормально. Корм привезли.
– Ага, я видела уведомление.
Она села напротив. Улыбнулась. Красивая. Мне казалось – я знаю это лицо наизусть. Каждую морщинку у глаз, каждый изгиб губ. А сейчас смотрел и думал: это вообще тот же человек?
Её телефон лежал на столе экраном вниз. Раньше я не обращал внимания. А сейчас заметил – и понял, что она кладёт его так уже давно. Может, месяц. Может, два. Или четыре.
Я ничего не сказал про серьги. Просто ел пирожное и думал, что безе прилипает к нёбу.
***
Через три дня Лена сказала, что вечером пойдёт к подруге Оле. День рождения, только девочки, обещала вернуться к одиннадцати.
– Ты же не против? – спросила она, красясь перед зеркалом в прихожей. – С Настей побудешь?
– Конечно.
Она накрасила губы новой помадой. Тёмно-бордовой, я такой раньше не видел. И духи были другие – не те, что я дарил на восьмое марта, а что-то сладкое, густое.
– Красиво, – сказал я.
– Спасибо, – она чмокнула воздух в мою сторону и ушла.
Я подождал десять минут. Потом набрал Олю. Мы не дружили, но номер у меня был – ещё с прошлого нового года, когда они гуляли вместе и я забирал Лену на машине.
– Оля, привет. Это Дима, муж Лены. Она у тебя?
Пауза.
– Нет. А должна быть?
– Говорила, ты день рождения празднуешь.
Оля помолчала.
– Дим, у меня день рождения в октябре. Сейчас март.
Я поблагодарил и положил трубку. Сел на кухне, допил остывший чай. Руки были спокойные, но в животе как будто стянулся узел – тугой, холодный, мешающий дышать.
Она врала. В лицо. Легко. Помада, духи, «ты же не против» – и чистая ложь.
Я попробовал вспомнить, когда это началось. Когда Лена стала возвращаться позже. Когда перестала спрашивать, как мой день. Когда начала класть телефон экраном вниз.
Месяца четыре назад. Примерно тогда, когда я взял дополнительные смены. Суббота – я на работе, а она свободна. Вторник – я на объекте до девяти, а она «у подруги». И я даже не проверял. Не потому что доверял – а потому что уставал так, что не было сил думать.
За последнюю неделю я звонил ей двадцать три раза. Двадцать три набора – и минимум половина оставалась без ответа. Она перезванивала через час, через два, говорила «телефон был на беззвучном» или «не услышала».
Двадцать три звонка. И я каждый раз верил.
Лена вернулась в полдвенадцатого. Тихо разулась, прошла в ванную. Я лежал в темноте с открытыми глазами и слушал, как она моется. Долго. Тщательно. Потом легла рядом, повернулась спиной и сразу уснула.
А я лежал до трёх ночи и считал. Девять лет. Сорок семь тысяч в месяц. Три месяца дополнительных смен. Четыре месяца вранья. И пара серёг, которые я не покупал.
Утром за завтраком Лена рассказывала, как Оля получила в подарок набор корейской косметики и какие там смешные названия. Подробно, с деталями. Я слушал и кивал, а в голове крутилось: она это репетировала или придумала по дороге?
– Ты какой-то тихий, – заметила Лена.
– Устал. Смены.
– Ну вот видишь, – сказала она с упрёком. – Я же говорю – не бери допсмены. Ты сам себя загоняешь.
Я загоняю. Ради отпуска, который она хотела. Ради моря для Насти. А она мне – «ты сам себя загоняешь».
– Ты параноик, Дима, – сказала она вечером того же дня, когда я спросил, почему она не берёт трубку по два часа.
Параноик. Это слово она произнесла спокойно, как диагноз. Без злости, без раздражения. Просто – факт. Ты параноик, и разговор окончен.
Я запомнил.
***
Через неделю Лена легла спать раньше меня. Оставила телефон на зарядке в кухне – раньше всегда забирала с собой, а тут забыла. Или не забыла, а расслабилась. Решила, что муж-параноик смирился и больше не задаёт вопросов.
Я стоял в коридоре и смотрел на кухню. Телефон лежал на столе, экраном вверх, подключённый к зарядке белым проводом. Шнур свисал со стола, покачивался. Я минут пять стоял и решал. Можно не заходить. Можно лечь, закрыть глаза и притвориться, что ничего не знаю. Жить, как жил. Платить ипотеку, ходить на смены, планировать Турцию.
Но я уже знал. Пакетик с серьгами, Олин день рождения в октябре, новая помада – всё это складывалось в одну картину, и телефон на столе был последним фрагментом.
Я зашёл на кухню. Взял телефон. Пин-код я знал – она при мне набирала месяц назад, когда руки были заняты пакетами и попросила включить навигатор. Четыре цифры – Настин день рождения. Я нажал, и экран разблокировался.
Мессенджер. Контакт «Тим» с эмодзи-огоньком. Я открыл и стал читать.
Переписка за четыре месяца. С ноября. Ласковые слова, смеющиеся стикеры, фотографии – Лена в кафе, Лена с бокалом вина, Лена в платье, которое я ни разу не видел. И он – молодой, тот самый курьер, только без жёлтой куртки. На фото – в чёрной водолазке, с дорогими часами. Видимо, курьерство – подработка, а не основная жизнь.
Сообщения были простые. Где встретимся. Когда. Скучаю. Спасибо за вчера. И одно, от позавчера: «Когда уже бросишь своего? Он же тебя не видит».
Лена ответила: «Скоро. Мне нужно время».
Скоро. Ей нужно время.
Девять лет я был «своим», а теперь – «своей», от которого надо избавиться. Нужно только время. Она ждала, когда будет удобно. Может, после отпуска. Может, после того, как я оплачу очередной месяц ипотеки.
Я сфотографировал экран. Пять скриншотов – самые красноречивые фрагменты. Потом закрыл мессенджер, положил телефон обратно на зарядку и вернулся в комнату.
Лена спала на моей подушке. Обняла её во сне, как обнимала меня раньше. Волосы разметались по наволочке – красивые, густые, тёмные. Я стоял в дверях и смотрел на неё, и внутри было пусто. Не больно. Не зло. Пусто, как в квартире после переезда – стены есть, а жизни нет.
Я сел на кухне и набрал Серёгу. Три часа ночи, но он взял трубку после второго гудка – как будто ждал.
– Ты чего?
– Лена гуляет.
Тишина. Я услышал, как Серёга сел в кровати. Скрипнула пружина.
– Откуда знаешь?
Я рассказал. Про серьги, про курьера, про Олю, про переписку. Говорил ровно, без эмоций, как зачитывал отчёт на планёрке. Серёга слушал не перебивая. Только один раз переспросил: «Тот самый, в жёлтой куртке?»
– Тот самый.
– Дим, – Серёга помолчал. Я слышал, как он наливает воду из-под крана. – Не делай ничего сгоряча. Подумай.
– Я думаю. Уже неделю. Каждый вечер сижу на кухне и думаю.
– И что решил?
Я посмотрел на холодильник. На нём магнитами держались Настины рисунки. Дом, солнце, мама, папа. Все вместе. Четыре фигурки с ручками-палочками. Папа – самый большой, мама – с длинными волосами, Настя – маленькая, с бантиком. И кот рядом.
– В воскресенье у нас ужин. Тёща приедет. Лена сама позвала – хочет показать, какая она хорошая хозяйка. Новый рецепт курицы нашла, розмарин, всё как мать учила.
– И?
– Я хочу всё сказать при всех.
Серёга выдохнул. Долго, шумно.
– Дим, ты уверен? При тёще? Вера Павловна тебя живьём съест.
– Пусть ест. Я девять лет молчал. Платил, терпел, верил. А она в это время решала, когда удобнее меня бросить.
– А Настя?
Я закрыл глаза. Настя. Семь лет, второй класс, единороги, «папа, почитай на ночь» и тёплые ладошки на моей щеке. Я не мог представить, как объясню ей, что мама теперь живёт в другом месте. Но ещё меньше мог представить, как буду сидеть с ней за одним столом, зная то, что знаю, и молчать.
– Настя будет в комнате. У соседки. Я договорюсь, чтобы она ничего не слышала.
– Дим.
– Я решил, Серёг. Не отговаривай.
Он помолчал ещё, и я слышал, как он допивает воду. Потом сказал:
– Ладно. Если что – звони. Я приеду за полчаса.
Я положил трубку и посидел ещё минут двадцать в темноте. На улице шёл дождь – мартовский, мелкий, упрямый. Капли стучали по карнизу, и я считал удары, чтобы не думать о том, что через два дня моя жизнь разделится на «до» и «после».
Суббота прошла как в тумане. Я отработал смену, вернулся, поиграл с Настей в лото. Лена весь день провела на кухне – мариновала курицу, пекла пирог с яблоками. Она любила эти семейные ужины, любила показывать матери, что у неё всё хорошо: муж работает, дочь умная, квартира чистая. Идеальная картинка.
Я смотрел на неё и думал: ты сейчас лепишь пирог, а вчера переписывалась с ним. «Скучаю», «когда встретимся», «когда бросишь своего». Мука на пальцах, фартук в цветочек, и ложь – толстым слоем, как крем на торте.
А потом пошёл спать. Лёг на край кровати, отвернулся к стене. Лена даже не пошевелилась.
***
Воскресенье наступило как обычный день. Утром Настя смотрела мультики, Лена готовила – запекала курицу, резала салаты. Тёща обещала приехать к четырём.
Я вёл себя нормально. Помогал – почистил картошку, сходил за хлебом, вынес мусор. Лена напевала что-то на кухне, и я подумал: она красивая. Всё ещё красивая. И всё ещё чужая.
В половине третьего я зашёл в спальню и достал из шкафа старую спортивную сумку. Открыл Ленин ящик – бельё, футболки, джинсы. Сложил стопками. Аккуратно, не комкая. Из ванной взял её зубную щётку, шампунь, крем для лица. Всё уместилось в одну сумку.
Поставил её в кладовку, за пылесосом. Лена не заглядывала туда неделями.
В три часа я отвёл Настю к соседке Ирине. Договорился заранее – сказал, что нужно обсудить с женой серьёзный разговор, и лучше бы Насте пару часов побыть рядом, но не дома. Ирина кивнула, ничего не спросила. Настя обрадовалась – у Ирины были два кота и приставка.
Вера Павловна приехала ровно в четыре. Как всегда, минута в минуту – она считала опоздание личным оскорблением. Вошла с проверкой – окинула взглядом коридор, заглянула в кухню, провела пальцем по полке в прихожей. Грузная, с короткой стрижкой и массивными золотыми кольцами на обеих руках. На ней было тёмно-синее платье и туфли на невысоком каблуке – она всегда одевалась «на выход», даже если шла к дочери на обычный ужин.
Пальто она никогда не снимала сама – ждала, пока я подойду и помогу. Девять лет – одна и та же сцена. Я подходил, она поворачивалась спиной, я снимал, вешал на плечики, и только тогда она произносила первое слово. Обычно – замечание.
Я помог. Она сказала:
– Курица пахнет хорошо. Леночка, ты положила розмарин, как я учила?
– Конечно, мам.
Мы сели за стол. Я, Лена, Вера Павловна. Настин стул пустовал – жёлтый, пластиковый, с наклейкой единорога на спинке.
– А где Настя? – спросила тёща.
– У соседки. Вернётся позже, – ответил я.
Лена посмотрела на меня, и в этом взгляде было удивление, но не тревога. Она ещё не понимала. Думала – может, Настя попросилась к Ирине, бывает. Она промолчала, а я разложил курицу по тарелкам. Налил тёще компот – вишнёвый, она другой не пила. Себе – воды. Лена налила вина, красного, из бутылки, которую мы открыли ещё на прошлой неделе.
Первые двадцать минут прошли как обычно. Тёща рассказывала про давление, про подругу, которая упала на даче, про цены на лекарства. Лена кивала, я кивал. Нормальный семейный ужин. Нормальная семья.
Потом Вера Павловна сказала:
– Дима, а что по отпуску? Леночка говорила – вы в Турцию собираетесь?
И вот тут я почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Как будто стоял на мосту, держался за перила, и вдруг разжал пальцы.
– Вера Павловна, – сказал я. – Я хочу кое-что показать.
Лена подняла голову. В глазах мелькнуло что-то – не страх, не тревога, скорее непонимание.
– Что ещё? – спросила тёща.
Я встал, подошёл к куртке в прихожей. Достал пакетик с серьгами. Вернулся и положил на стол, рядом с салатницей.
– Это серьги вашей дочери. Их привёз курьер. Сказал – забыла у него.
Тишина. Лена смотрела на пакет. Потом на меня. Губы приоткрылись, но слов не было.
– Какой курьер? – спросила тёща, нахмурившись.
– Курьер из доставки. Тимур его зовут. Он привозит нам заказы. И, как выяснилось, не только заказы.
Лена наконец заговорила:
– Дима, ты что несёшь? Это мои серьги, я купила их сама.
– За восемнадцать тысяч? На полставки в салоне?
– Это подарок от Оли!
– Я звонил Оле. Неделю назад, когда ты была «на её дне рождения». У Оли день рождения в октябре.
Лена побледнела. Быстро, за секунду – как будто кто-то выключил свет у неё под кожей. Пальцы сжали бокал с вином.
– Это какой-то бред, – сказала тёща. – Дима, ты что устраиваешь?
Я достал телефон. Открыл фотографии – те самые пять скриншотов. Положил экран на стол и подвинул к тёще.
– Вот переписка вашей дочери с Тимуром. Четыре месяца. С ноября. Пока я брал дополнительные смены, чтобы заработать на отпуск для семьи, Лена встречалась с двадцатичетырёхлетним курьером.
Вера Павловна взяла телефон. Губы задвигались – она читала. Лена дёрнулась, попыталась забрать, но тёща отвела руку.
– Сиди, – сказала тёща дочери. И продолжила читать.
Лена повернулась ко мне. Глаза мокрые, но не от стыда – от злости.
– Ты залез в мой телефон? – голос дрожал, но не от слабости, а от ярости.
– Ты четыре месяца врала мне в лицо. Каждый день. Спокойно, с улыбкой.
– Это моя личная переписка! Ты не имел права!
– Это наш брак. Девять лет. И дочь, которая спрашивает, почему папа грустный. А ты называла меня параноиком, когда я задавал вопросы. Помнишь? «Ты параноик, Дима». Вот теперь все видят, какой я параноик.
Лена открыла рот и закрыла. Щёки горели красным, руки вцепились в край стола так, что костяшки побелели.
Вера Павловна положила телефон на стол. Лицо у неё застыло. Не гнев, не шок – какая-то тяжёлая, каменная неподвижность.
– Елена, – сказала она. – Это правда?
– Мама, он всё преувеличивает!
– Я спрашиваю: это правда?
Лена замолчала. Посмотрела на стол, на курицу, на салат, на свой бокал с вином. Потом сказала тихо:
– Это сложнее, чем ты думаешь.
– Нет, – ответил я. – Это проще, чем ты думаешь. Я работаю шесть дней в неделю. Плачу ипотеку один – сорок семь тысяч каждый месяц, пять лет. Три последних месяца без выходных – ради отпуска, который ты хотела. А ты в это время встречалась с парнем, который привозит нам кошачий корм.
– Дима, хватит! – Лена встала. Стул скрипнул по полу. – Ты устраиваешь цирк при моей матери!
– А ты устроила цирк из нашего брака. Только без зрителей.
Тёща молчала. Сидела, сложив руки на животе, и смотрела на дочь. И в этом молчании было больше, чем в любых словах.
Я вышел в коридор, открыл кладовку и вынес сумку. Она была тяжёлая – я сложил туда всё аккуратно, вещь к вещи. Поставил у входной двери. Замок щёлкнул – я открыл дверь настежь.
– Вот твои вещи. Основное. За остальным приедешь, когда договоримся. Я буду на работе, Настю заберу к себе.
– Ты выгоняешь меня? – Лена посмотрела на сумку, потом на мать, потом на открытую дверь. – Мам, скажи ему! Скажи, что так нельзя!
Вера Павловна тяжело поднялась из-за стола. Стул заскрипел, посуда звякнула. Она одёрнула платье, взяла сумочку со спинки стула и прошла мимо дочери в коридор. Надела туфли, сняла пальто с вешалки – сама, впервые за девять лет.
– Поехали, Лена, – сказала она, не оборачиваясь.
– Мама!
– Я сказала – поехали. Дома поговорим.
Лена стояла посреди коридора – между кухней, где остывала её курица, и дверью, за которой ждала мать. Я видел, как она ищет слова – что-то обидное, жёсткое, чтобы ударить напоследок и хлопнуть дверью победительницей. Но не нашла. Или тёща не дала – стояла и ждала молча, и это молчание давило сильнее любого крика.
Она схватила сумку, сдёрнула куртку с вешалки и вышла. Каблуки простучали по лестничной площадке. Дверь хлопнула – так сильно, что с полки в прихожей упала фоторамка. Наша свадебная фотография. Стекло не разбилось, но рамка треснула по углу.
Вера Павловна задержалась на пороге. Посмотрела на меня – долгим, тяжёлым взглядом, от которого у меня заныло в груди. Не от стыда. От усталости.
– Ты мог поговорить с ней наедине, – сказала она. – Без меня. Зачем ты это сделал при мне?
– Мог. Но она бы опять сказала, что я параноик. Заплакала бы, пообещала, и через неделю – всё сначала. А вам она соврать не смогла.
Тёща сжала губы. Что-то мелькнуло в её лице – не гнев, не жалость. Может, признание. А может, мне показалось.
– Ты знаешь, что она моя дочь, – сказала Вера Павловна.
– Знаю. А Настя – моя.
Она повернулась и ушла. Шаги на лестнице, хлопок подъездной двери, тишина.
Я закрыл дверь. Вернулся на кухню. Стол был накрыт – курица, салат, хлеб, компот. Ленин бокал с вином стоял полный, на стекле отпечаток помады.
Я сел на своё место. В квартире было тихо. Так тихо, что слышно, как тикают часы в прихожей. Большие, настенные, мы купили их вместе на третьем году – Лена выбирала, я вешал.
Тело было лёгкое. Не радость – облегчение. Как будто нёс тяжёлую сумку на длинной дороге и наконец поставил. Плечи болят, но руки свободны.
Я позвонил Ирине и сказал, что заберу Настю через час. Потом убрал со стола. Вымыл посуду. Завернул курицу в фольгу и поставил в холодильник – Настя любит куриные ножки на завтрак.
Серьги остались лежать на столе. Я взял их, подержал в руке – лёгкие, холодные, красивые. Потом положил в мусорное ведро, под очистки от картошки.
***
Вечером Лена позвонила. Я не взял трубку.
Написала в мессенджер: «Нам нужно поговорить. Ты неправильно всё понял».
Я прочитал и не ответил. Четыре месяца переписки с «Тим-огонёк» – сложно понять неправильно.
Серёга позвонил в десять.
– Ну как?
– Уехала. С тёщей.
– Настя?
– У соседки была. Сейчас дома, спит.
– А ты?
Я подумал.
– Нормально. Впервые за три месяца – нормально.
– Дим, я скажу тебе как друг. Ты правильно сделал, что не стал молчать. Но при тёще – это жёстко. Она тебе это припомнит.
– Знаю.
– И Лена будет всем рассказывать, что ты устроил скандал.
– Пусть рассказывает. Я расскажу, что она делала.
Серёга помолчал.
– Ладно. Держись. Если что – приеду.
Я отключился и сел на Настин стульчик в детской. Она спала, раскинув руки, одеяло сбилось к ногам. Ночник рисовал на потолке звёзды. Я поправил одеяло и вышел.
На кухне мигал экран – ещё одно сообщение от Лены: «Ты не имел права так поступать при маме». Я выключил телефон.
***
Прошёл месяц.
Лена живёт у матери. Настя – со мной. Забираю из школы каждый день к двум, готовлю ужин – макароны, котлеты, иногда блины. Научился заплетать косу – криво, пальцы путаются в тонких волосах, но Настя говорит, что ей нравится. По вечерам читаю ей вслух – сейчас «Волшебника Изумрудного города», третью главу перечитали два раза, потому что ей нравится момент с Тотошкой.
Лена звонит каждый день. Иногда по два раза. Я беру трубку, только когда речь про Настю – встречи, расписание, документы в школу, кружок рисования по средам. Про нас – не разговариваю. Она пробует начать: «Дим, может, встретимся, поговорим нормально», а я отвечаю: «Насчёт Насти – пиши. Остальное – к адвокату». И кладу трубку.
Один раз она приехала без предупреждения. Стояла у подъезда, ждала. Я вышел с Настей из школы, а она – на скамейке, в той самой куртке, с красными глазами. Настя побежала к ней, обняла. Лена плакала, гладила дочь по голове, а на меня смотрела поверх Настиной макушки. Я стоял в трёх метрах и ждал, пока они наговорятся.
Потом Настя вернулась ко мне, и мы пошли домой. Лена осталась на скамейке.
Вера Павловна позвонила на прошлой неделе. Голос строгий, командный:
– Дмитрий, хватит дурить. Приезжай, поговорим как взрослые люди. Нельзя так – она мать, у неё права.
– Вера Павловна, я не запрещаю видеться с дочерью. Пусть звонит, договаривается, забирает на выходные. Но жить вместе мы больше не будем.
– Ты понимаешь, что ты разрушаешь семью?
Я чуть не засмеялся. Не от весёлости – от абсурда.
– Семью разрушила ваша дочь. Четыре месяца назад. А я только выключил свет, который и так уже не горел.
Тёща бросила трубку. С тех пор не звонила.
Ипотеку я плачу. Как и раньше. Сорок семь тысяч каждый месяц. Только теперь не «ради семьи», а потому что квартира – моя. Оформлена на меня, ипотека на мне, и пять лет платежей – мои. Ни одного рубля Лена не внесла.
Допсмены я отменил. Турция подождёт. Может, летом свожу Настю на Чёрное море – поближе и подешевле. Анапа или Геленджик. Хватит надрываться ради чужих хотелок.
На прошлой неделе заходил Серёга. Привёз пиццу, сидели на кухне, пили чай. Он сказал:
– Дим, ты правильно сделал, что не стал молчать. Но при тёще – это жёстко. Ты мог наедине, без публики.
– Серёг, если бы наедине – она бы меня переиграла. Она это умеет. Врать – это её суперсила.
Он пожал плечами.
– Может, ты и прав. Но мужики на работе говорят – перебор.
Мой старший брат – тот вообще считает, что я должен был поговорить сначала с Леной один на один, дать ей шанс объясниться, а уже потом решать. Мол, при матери – это унижение, не разговор. И что я так сделал не ради правды, а ради мести.
Может, и так. Но я помню, как она говорила «ты параноик» и улыбалась. Помню, как придумывала про Олин день рождения – с подробностями, с деталями. Помню, как возвращалась и ложилась рядом, как будто ничего не было.
Если бы я заговорил наедине – она бы снова сказала, что я всё выдумал. Заплакала бы, обняла, пообещала. И через неделю снова ушла бы «к подруге».
Я не хотел давать ей этот шанс. Может, это жестоко. Может, не по-мужски. Но я устал верить на слово.
Вчера Настя спросила:
– Пап, а мама скоро вернётся?
Я присел перед ней и сказал:
– Мама живёт у бабушки. Но ты будешь видеть её часто. Просто теперь мы живём отдельно.
– А почему?
– Так бывает у взрослых. Но мы оба тебя любим. Это не изменится.
Настя подумала и кивнула. Потом пошла рисовать – на этот раз дом с одной фигуркой. Большой, с длинными руками. Рядом – маленькая с бантиком. И кот.
Маму она не нарисовала. Или нарисует потом. Не знаю.
Я сижу на кухне и пишу всё это. Часы тикают в прихожей – те самые, которые мы покупали вместе. Стрелки ходят по кругу, а жизнь – нет. Жизнь идёт вперёд, и назад уже не отмотать.
Мне говорят – ты перегнул. Не надо было при тёще. Не надо было за столом. Не надо было так.
А как – надо было? Промолчать? Подождать? Дать ей ещё месяц «времени», пока она решит, когда удобно уйти? Я не святой и не герой. Просто мужик, который девять лет платил за всё и узнал правду от курьера.
Ну и вот мой вопрос. Надо было промолчать и разобраться без свидетелей? Или я правильно сделал, что сказал всё при тёще, за тем самым столом, который накрыла жена?