Лифт дёрнулся и поехал вниз. Я стоял с кружкой кофе в руке, в куртке нараспашку, и смотрел на цифры: пятый, четвёртый, третий.
На втором двери открылись.
Она стояла справа. Он – слева. Между ними – сантиметров тридцать, не больше. Её рука в его руке, пальцы переплетены, и на безымянном – то самое кольцо с маленьким аквамарином, которое я дарил на пятую годовщину.
– Доброе утро, – сказала Лена. Спокойно, как будто мы просто соседи. Как будто не двенадцать лет вместе.
Я кивнул. Кофе обжёг язык.
Игорь, сосед с четвёртого, посмотрел мне в глаза и улыбнулся. Не нагло, нет. Сочувственно. Вот что было хуже всего – это его сочувствие.
Мне сорок два года. Лене – тридцать девять. Игорю – сорок пять. Мы живём в одном подъезде панельной шестнадцатиэтажки на улице Академика Павлова, дом четырнадцать. Я – на шестом этаже. Они теперь – на четвёртом. Два лестничных пролёта между нами, и каждое утро, ровно в семь пятнадцать, лифт собирает нас троих, как плохую шутку.
Я жил так уже три месяца. Девяносто одно утро. И каждое начиналось одинаково.
***
Лена ушла восемнадцатого ноября. Я пришёл с работы, а в квартире – пусто. Не совсем, конечно. Мебель на месте. Телевизор. Холодильник. А вот её вещей – ноль. Шкаф открыт, половина полок голая. Ящик в ванной, где стояли её кремы, баночки, щёточки – пуст. Даже занавеска с подсолнухами, которую она выбирала в «Леруа», исчезла.
На кухонном столе – записка. Не письмо. Записка. Двадцать три слова, я потом посчитал.
«Дима, я ухожу к Игорю. Так будет лучше для всех. Не звони мне первое время. Лена».
Двенадцать лет брака. Одна дочь – Алиса, четырнадцать лет. И записка в двадцать три слова.
Я позвонил. Она не взяла трубку. Написал в мессенджер – прочитала, но не ответила. Через час набрал Игоря – номер знал, мы же соседи, обменялись когда-то из-за протечки в подвале.
– Дима, – сказал он. Голос ровный, будто всё это было решено давно. – Лена сама тебе всё объяснит. Дай ей время.
Я сел на кухне. За окном темнело. Батарея грела ноги. В раковине стояла одна кружка – моя, утренняя, с засохшим кольцом от кофе. И я сидел так до полуночи, потому что не знал, куда идти в собственной квартире.
На следующее утро я вышел на работу. Вызвал лифт. Двери открылись на четвёртом.
Они стояли вместе.
– Привет, – сказала Лена. И всё. Как будто мы не были женаты. Как будто не было ничего – ни свадьбы в Суздале, ни совместной ипотеки, ни ночей, когда Алиса болела и мы по очереди мерили ей температуру.
Игорь кивнул. Мы ехали вниз втроём. Сорок секунд тишины. Потом двери открылись, и Лена с Игорем пошли к его машине, а я – к автобусной остановке. У меня нет машины. Зарплата инженера-проектировщика в строительной фирме – сто двадцать тысяч. Неплохо, но после ипотеки, коммуналки и алиментов – на машину не хватает.
У Игоря – внедорожник. Чёрный, с тонировкой. Он что-то делал в сфере логистики, я точно не знал. Знал только, что квартиру на четвёртом он купил сразу, без ипотеки. Лена мне сама рассказывала два года назад, когда он заселялся. Рассказывала как факт, а теперь я понимаю – как аргумент.
Алиса осталась со мной. Это было единственное, что удержало меня от того, чтобы не разбить что-нибудь в первый вечер. Она пришла из школы, увидела пустой шкаф, посмотрела на меня и сказала:
– Пап, она давно собиралась. Я знала.
Четырнадцать лет, восьмой класс. И она знала то, чего не знал я.
– Откуда? – спросил я.
– Она разговаривала с ним по телефону. Я слышала через стенку. Месяца два назад. Может, три.
Три месяца. Лена три месяца жила со мной, спала в одной кровати, ужинала за одним столом – и параллельно строила жизнь с соседом через два этажа. А я ничего не замечал, потому что приходил с работы в восемь вечера, а по выходным чертил проекты за ноутбуком.
***
Первый месяц я жил как в тумане. Работа – дом – Алиса – сон. Лена подала на развод через три недели. Заявление в суд, всё официально. Алиса по закону – со мной, раз ей больше десяти и она сама выбрала. Квартира моя, я покупал до брака. Делить, по сути, нечего. Но Лена через адвоката запросила раздел накоплений. Двести восемьдесят тысяч на совместном счёте – половина её. Я не спорил. Отдал сто сорок, потому что не хотел ходить в суд и видеть её рядом с адвокатом, а потом ехать в одном лифте.
Но лифт никуда не делся.
Каждое утро, семь пятнадцать. Лена выходила из квартиры Игоря, он – следом. Они ждали лифт на четвёртом, и когда кабина спускалась с шестого – с моего этажа – двери открывались, и вот мы снова втроём.
Первые две недели я пытался менять время. Выходил в семь. Потом в семь тридцать. Бесполезно. Игорь тоже подстраивался. Мне казалось – случайно. Но потом я заметил: он каждый раз улыбается. Не зло. Просто улыбается. Как будто мы приятели, и ничего не произошло.
На четвёртой неделе Лена сказала:
– Дим, Алиса приходила ко мне. Я хочу видеться с ней по выходным.
– Она не хочет, – ответил я.
Это была правда. Алиса отказывалась ходить к матери на четвёртый этаж. Не скандалила, не плакала. Просто говорила «нет» и закрывалась в комнате.
– Она ребёнок. Ей нужна мать, – сказала Лена.
– А мне нужна была жена, – ответил я. И пожалел, потому что голос сорвался на последнем слове, и Игорь это слышал.
Он стоял у стены лифта и молчал. И я ненавидел его именно за это молчание. За то, что он не грубил, не провоцировал, не делал ничего, к чему я мог бы придраться. Стоял и сочувствовал. Как доктор, который говорит «мне жаль», а потом выписывает счёт за операцию.
К концу первого месяца весь подъезд знал. Тётя Валя с первого этажа перестала здороваться с Леной. Соседка с восьмого, Марина Сергеевна, пенсионерка с двумя кошками, встретила меня у почтовых ящиков и сказала:
– Держись, Дима. Ты мужик, ты справишься.
Я кивнул. А потом поднялся к себе и сел на кухне. Один. Алиса была в школе. Батарея грела ноги. И всё было как в тот первый вечер, когда я прочитал записку. Только теперь к пустоте прибавилась злость.
***
Второй месяц начался со звонка. Мой старый друг, Серёга, позвонил в субботу утром.
– Слышал про Ленку. Братан, ты как?
Серёга жил в другом районе, работал на складе, и мы виделись раза три в год. Но новости разлетелись через общих знакомых.
– Нормально, – сказал я.
– Ты не нормально. Ты один сидишь и думаешь. Давай в бар.
Я не хотел. Но пошёл. И за пивом рассказал всё – и про записку, и про лифт, и про Игореву улыбку.
Серёга слушал, двигая стакан по столу. Потом сказал:
– А ты чего делаешь?
– В смысле?
– Ну, она ушла. Ты сидишь. Она живёт. Ты сидишь. Она каждое утро с мужиком при тебе – а ты сидишь.
– А что мне делать?
Серёга допил и посмотрел на меня.
– Жить. Только громче, чем она.
Я не понял тогда. А через неделю – понял.
В понедельник утром Лена вошла в лифт и сказала:
– Алиса не ходит в школу. Мне классная позвонила. Три пропуска за неделю.
– Я разберусь, – ответил я.
– Ты не разбираешься. Ты на работе до восьми. Кто за ней следит?
Игорь кашлянул. Негромко, но я расслышал.
– Она может пожить у нас, – сказал он. – Пока ты работаешь.
У нас. Он сказал «у нас». Про мою дочь. В лифте. При мне.
Я повернулся к нему. Пальцы сжали кружку так, что ручка хрустнула. Горячий кофе плеснул на куртку.
– Алиса будет жить со мной, – сказал я. Тихо, но Игорь отступил на шаг. – И ты больше не будешь говорить «у нас» про моего ребёнка.
Лена открыла рот, но лифт остановился. Я вышел первым. Руки дрожали.
В тот вечер я поговорил с Алисой. Она сидела на кровати, в наушниках, с телефоном.
– Ты прогуливаешь?
Она сняла наушник.
– Иногда.
– Почему?
– Не хочу. Там все спрашивают про маму. Катька рассказала, и теперь все знают.
Я сел рядом. Она пахла своим персиковым шампунем, тем самым, который Лена покупала в «Магните». Теперь я покупал.
– Больше не прогуливаешь, – сказал я. – Мы справимся. Но ты ходишь в школу.
– Ладно, – ответила она. И добавила: – Пап, а этот Игорь – он правда думает, что я к ним перееду?
– Нет. Ты живёшь здесь.
– Хорошо. Потому что я его ненавижу. И маму тоже. Пока что.
«Пока что». Четырнадцатилетний ребёнок. Мудрее нас обоих.
Второй месяц тянулся. Я стал приходить с работы раньше – в шесть вместо восьми. Договорился с начальством, перешёл на частичную удалёнку. Терял в деньгах – минус пятнадцать тысяч в месяц. Зато каждый вечер готовил Алисе ужин. Не умел – научился. Макароны с сыром, борщ по рецепту из ютуба, котлеты. Она ела и не жаловалась.
А Лена продолжала ездить в лифте. Каждое утро.
На седьмой неделе она пришла ко мне на этаж. Позвонила в дверь. Воскресенье, десять утра. Алиса была у подруги.
– Нам надо поговорить, – сказала Лена.
Я впустил её. Она села на кухне, на свой бывший стул, и посмотрела на стол. Я поставил перед ней чай. Привычка. Двенадцать лет – привычка.
– Дим, я хочу, чтобы Алиса приходила ко мне по выходным. Хотя бы на полдня.
– Она не хочет.
– Потому что ты настраиваешь.
– Я ничего не говорю ей о тебе.
– Вот именно. Ничего. Ты молчишь, и она считает, что я враг.
Я смотрел на неё. Волосы убраны назад, серёжки новые – маленькие золотые капельки, которых у неё раньше не было. Подарок Игоря. И маникюр – аккуратный, тёмно-красный. Раньше она не делала маникюр, говорила, что некогда.
– Лена, ты ушла. К соседу. Записка в двадцать три слова. Я не настраиваю Алису. Ты сама всё сделала.
– Ты не слышишь. Мне было плохо с тобой.
– Плохо?
– Двенадцать лет, Дима. Ты работал. Только работал. Я существовала рядом с ноутбуком. Ты приходил, ел, садился за чертежи. По выходным – чертежи. В отпуске – чертежи. Я разговаривала со стенами.
Я молчал, потому что это было правдой. Не всей, но правдой. Я работал. Строил карьеру, тянул ипотеку, копил на Алисин институт. А Лена сидела дома – уволилась, когда Алисе было три, и больше не вышла. Я не настаивал: хватало одной зарплаты. Но не замечал, как она задыхается в четырёх стенах.
– И поэтому ты ушла к соседу через два этажа? – спросил я.
– Игорь слушает меня. Он спрашивает, как мой день. Он замечает, когда я грустная.
– А я не замечал.
– Нет.
Она встала и ушла. Чай остался нетронутым.
Я сидел и думал: а ведь она права. Отчасти. Я не замечал. Но уйти к соседу, через два этажа, и каждое утро стоять со мной в лифте – это не решение. Это пытка. И я не понимал, для кого.
***
Третий месяц всё изменил.
Серёга затащил меня в спортзал. Абонемент – четыре тысячи в месяц. Дорого, но я пошёл. Три раза в неделю, после работы, пока Алиса делала уроки. Я не был в зале лет десять и первую тренировку едва не потерял сознание на беговой дорожке. Но через две недели стало легче. Через месяц – я сбросил четыре килограмма и стал влезать в старые джинсы.
Алиса заметила первая.
– Пап, ты похудел. И причёска другая.
Я подстригся. Впервые не в парикмахерской за пятьсот рублей, а в нормальном барбершопе. Серёга посоветовал. Полторы тысячи, и я выглядел лет на пять моложе. Может, льщу себе, но отражение в зеркале перестало напоминать человека, которого бросили.
А потом появилась Настя.
Она работала в моей фирме – новый архитектор, перевелась из питерского филиала. Тридцать четыре года, высокая, короткая стрижка, веснушки на носу. Мы столкнулись на кухне у кофемашины. Она посмотрела на мою чашку.
– «Лучший папа», – прочитала она надпись. – Это правда?
– Стараюсь, – ответил я.
– Круто. Я вот худший кактусовод. Три штуки убила за год.
Я засмеялся. Впервые за три месяца – по-настоящему. И она засмеялась тоже, и у неё чуть сморщился нос, и я вдруг подумал, что давно ни на кого так не смотрел.
Мы стали обедать вместе. Потом – пить кофе после работы. Через неделю – гулять по набережной в обеденный перерыв. Она знала, что я ещё не разведён. Я рассказал сразу, на второй встрече. Она слушала и не перебивала, и в конце сказала:
– Знаешь, это не конец. Это смена декораций.
Простые слова, но они что-то сдвинули.
На одиннадцатой неделе я пригласил Настю домой. На ужин. Приготовил пасту, зажёг свечи, Алиса ушла к подруге с ночёвкой. Настя пришла с бутылкой вина и тортом.
– Торт – для дочки, – сказала она. – Передашь?
И вот тут я понял, что эта женщина стоит того, чтобы жить дальше.
Ужин был хорошим. Мы разговаривали четыре часа, и я рассказал ей всё – и про записку, и про лифт, и про Игореву улыбку. Она слушала, подперев подбородок ладонью, и когда я закончил, сказала:
– А ты знаешь, что делаешь не так?
– Что?
– Ты каждое утро входишь в этот лифт как побеждённый. Опускаешь глаза. Пьёшь кофе. Молчишь. Они видят, что ты страдаешь, и это подтверждает, что они – на коне.
– А как надо?
– Надо, чтобы они поняли: ты не жертва. Ты тот, кого она потеряла.
Я думал об этом всю ночь. А утром, в семь пятнадцать, стоял у лифта. И когда двери открылись на четвёртом – и Лена с Игорем вошли – я сделал то, чего не делал ни разу за три месяца.
Я улыбнулся.
– Доброе утро, – сказал я. Бодро, легко, как будто мне хорошо. – Отличная погода. Весна, наконец.
Лена моргнула. Игорь посмотрел на меня чуть дольше обычного.
– Доброе, – ответила Лена.
Я стоял прямо, плечи расправлены, в новой куртке, подстриженный, с кофе в руке. И чувствовал себя идиотом. Но только первые три секунды. А потом увидел, как Лена покосилась на мою куртку, на стрижку, на то, как я стою. И в её глазах мелькнуло что-то, чего я не видел давно.
Удивление.
***
Мой план был простой. Не месть. Не провокация. Просто жить – так, чтобы они видели.
Первая неделя: я стал выходить на пробежку по утрам. В шесть, до лифта. Возвращался разгорячённый, в спортивной форме, с наушниками. Лена видела меня из окна четвёртого этажа – Алиса потом рассказала, что мать спрашивала, давно ли я бегаю.
Вторая неделя: Настя стала приходить ко мне после работы. Не каждый день, два-три раза в неделю. Мы ужинали, смотрели кино, иногда она оставалась. Я не скрывался. Ей было удобно, мне – тоже.
В среду утром мы вышли вместе. Я и Настя. В лифте, семь пятнадцать. Двери открылись на четвёртом.
Лена стояла одна. Игорь, видимо, уехал раньше.
– Привет, – сказал я. – Лена, это Настя. Настя – Лена.
Настя улыбнулась.
– Приятно познакомиться, – сказала она.
Лена молчала до первого этажа. Вышла, не попрощавшись. Каблуки стучали по плитке быстрее обычного.
Вечером позвонила.
– Кто это?
– Мой друг.
– Не ври. Я видела, как ты на неё смотрел.
– Лена, мы разводимся. Ты живёшь с Игорем. Моя личная жизнь – мои дела.
Пауза. Длинная, секунд двенадцать.
– Алиса её видела?
– Нет ещё.
– Не смей приводить чужих женщин при ребёнке.
– Ты привела чужого мужчину в свою жизнь. А Алиса знала за три месяца до меня. Так что не мне читать нотации.
Она бросила трубку. А я стоял на кухне, и сердце колотилось, но не от боли. От чего-то другого. Может, от того, что впервые за три месяца не я был тем, кому плохо.
На следующее утро Игорь вошёл в лифт и сказал:
– Дима, давай без демонстраций. Лена расстроилась.
Я посмотрел на него. Игорь – крупный, широкоплечий, с аккуратной бородой. Уверенный мужик. Логист. Внедорожник. Квартира без ипотеки. И вот он стоит в лифте и просит меня не расстраивать его женщину. Мою бывшую жену.
– Игорь, – сказал я. – Ты три месяца ездишь со мной в лифте с моей женой. Каждое утро. Улыбаешься мне. Держишь её за руку. Носишь ей кольцо, которое я подарил. И ты просишь меня – без демонстраций?
Он не ответил. Двери открылись. Я вышел.
Вечером Алиса спросила:
– Пап, а эта Настя, она кто?
– Мой друг. Пока – друг.
– Мама сказала, что ты назло ей завёл.
– Мама не права.
Алиса помолчала. Потом достала телефон, показала экран. Сообщение от Лены: «Доча, папа привёл какую-то тётку. Он делает это чтобы меня задеть. Не верь ему».
Я прочитал. Сел на стул. Пальцы похолодели.
Двенадцать лет я молчал. Работал, терпел, содержал семью. Она ушла к соседу – я молчал. Встречал их в лифте – молчал. Отдал сто сорок тысяч без суда – молчал. И теперь она пишет моей дочери, что я завёл женщину ей назло.
– Алис, – сказал я. – Настя – хороший человек. Мама написала неправду. Но я не буду говорить тебе, кто прав, а кто нет. Ты сама увидишь.
– Я уже вижу, – ответила она. И закрыла телефон.
***
То, что я сделал потом, – именно об этом я и хочу спросить.
Развод оформили в начале февраля. Суд, штамп, всё. Двенадцать лет – перечёркнуты. Лена не пришла на заседание, прислала представителя. Я был один. Судья зачитала решение за три минуты.
После суда я вышел на крыльцо и набрал Настю.
– Свободен, – сказал я.
– Поздравляю, – ответила она. – Или соболезную?
– Поздравляй.
Через неделю после развода, в субботу, я собрал в квартире гостей. Серёгу с женой, двух коллег с работы, Настю. Алиса была дома. Мы заказали еду, купили вино. Включили музыку – не громко, но так, чтобы было слышно.
Я не планировал ничего особенного. Просто вечеринка. Отметить новую жизнь.
Но в десять вечера в дверь позвонили. Я открыл. Лена.
– Дима, убавь музыку. Мне Игорь позвонил, у него завтра рано вставать.
За моей спиной смеялись. Настя что-то рассказывала Серёге, тот хохотал. Из кухни пахло пиццей.
– Лена, сейчас десять вечера субботы. По закону я имею право шуметь до двадцати трёх. И я буду.
– Ты нарочно? – она заглянула через моё плечо. Увидела Настю. Увидела людей. – Ты специально устроил это, чтобы я слышала?
– Лена, у меня гости. Впервые за три месяца. Не всё крутится вокруг тебя.
Она стояла в дверях, и я видел, как у неё покраснели глаза. Не от обиды. От злости. Она привыкла, что я молчу. Что я – тот мужик, который тихо страдает на шестом этаже, пока она строит новую жизнь на четвёртом. И вот я больше не страдаю. И это оказалось для неё невыносимо.
– Ты изменился, – сказала она.
– Да. Спасибо тебе за это.
Она ушла. Я закрыл дверь. Вернулся к гостям.
Настя посмотрела на меня:
– Всё нормально?
– Да. Всё нормально.
И это была правда.
Но на следующее утро – воскресенье, я встал раньше обычного – в подъезде висело объявление. Написанное от руки, приклеенное скотчем к стене у лифта: «Жильцы квартиры 48 (шестой этаж) систематически нарушают тишину и покой. Просьба соблюдать правила проживания».
Квартира сорок восемь – моя. Объявление висело так, чтобы его увидел каждый. Почерк – Игоря, я узнал: он расписывался в акте о протечке два года назад.
Одна вечеринка. Одна. За три месяца. И они повесили объявление.
Я сорвал бумагу. Аккуратно сложил. Положил в карман.
***
На следующей неделе я сделал то, из-за чего пишу всё это.
В среду вечером мне позвонила Марина Сергеевна с восьмого этажа. Та самая пенсионерка с кошками.
– Дима, тут такое дело. Лена ходит по подъезду и рассказывает, что ты приводишь домой женщин при ребёнке. Что Алиса страдает. Что ты пьёшь. Мне Танька со второго передала.
Я не пью. Одна бутылка вина на вечеринке – за три месяца. Настя приходила три раза, и всегда при Алисе вела себя спокойно. Алиса не страдала – она впервые за долгое время улыбалась.
Но Лена ходила по подъезду. Рассказывала. Настраивала.
Я сидел на кухне. Записка – двадцать три слова. Лифт – девяносто одно утро. Объявление – одна вечеринка. И теперь – сплетни по подъезду.
Три месяца я терпел. Три месяца был вежливым, тихим, правильным. Не скандалил. Не мстил. Не говорил гадостей о ней Алисе. Готовил ужины, ходил в зал, строил новую жизнь. И за всё это получил объявление на стене и слухи, что я алкоголик.
В четверг утром я вышел к лифту. Семь пятнадцать. Двери открылись на четвёртом. Лена и Игорь, как всегда. Рука в руке. Улыбка.
– Доброе утро, – сказал Игорь.
Я достал из кармана объявление. Развернул. Показал ему.
– Это твоё.
– Ну и что? – спросил он. – Ты шумел.
– Одна вечеринка. Суббота. До одиннадцати.
– Нам мешало.
– Тебе мешало, что я живу, Игорь. Не музыка. А то, что я не сижу один и не страдаю.
Лена вздохнула:
– Дим, хватит уже драматизировать.
И тут я повернулся к ней.
– Лена. Ты ушла к соседу. Оставила записку в двадцать три слова. Живёшь через два этажа. Каждое утро ездишь со мной в лифте. Потом звонишь моей дочери и говоришь, что я завёл женщину тебе назло. Вешаешь объявления. Ходишь по подъезду и рассказываешь, что я пью. Я – драматизирую?
Лифт ехал. Лена молчала. Игорь смотрел в пол.
– Я хочу, чтобы вы знали одну вещь, – сказал я. – Я написал заявление в управляющую компанию. О систематическом давлении и распространении ложных сведений. Копию – участковому. И если ещё одно объявление, ещё одна сплетня – я подаю в суд. На обоих. За клевету.
Двери открылись. Первый этаж. Я вышел.
Игорь догнал меня на крыльце.
– Дима, подожди. Мы погорячились с объявлением. Не надо в полицию.
– Надо.
– Послушай. Мы живём в одном доме. Нам тут жить. Давай нормально.
Я остановился. Посмотрел на него. На этого мужчину, который увёл мою жену, жил с ней через два этажа, улыбался мне каждое утро, а потом жаловался на одну вечеринку и просил «давай нормально».
– Нормально, – повторил я. – Нормально – это когда ты не пишешь объявления про мою квартиру. Нормально – когда моя бывшая жена не ходит по подъезду с враньём. Нормально – это когда я могу жить на шестом этаже, а вы на четвёртом, и мы не пересекаемся. Но ты не хочешь нормально, Игорь. Ты хочешь, чтобы я терпел. А я больше не буду.
Он стоял на крыльце, руки в карманах. Снег таял под ногами. Мартовское солнце било в глаза.
– Ладно, – сказал он. – Убрано. Больше не будет.
– Посмотрим.
Я развернулся и пошёл к остановке.
***
Прошло две недели.
Объявлений больше не было. Лена перестала ходить по подъезду. В лифте они молчали – оба. Никаких улыбок, никаких «доброе утро». Просто тишина.
Но Алиса рассказала, что Лена ей написала: «Доча, я переживаю за тебя. Папа твой стал агрессивным. Будь осторожна».
Агрессивным. Я – агрессивный. Человек, который три месяца молчал в лифте, отдал деньги без суда, ни разу не повысил голос. Потому что один раз я сказал правду вслух – я агрессивный.
Настя говорит, что я сделал правильно. Серёга говорит – надо было раньше. Марина Сергеевна с восьмого принесла пирог и сказала: «Молодец, Дима. Нечего терпеть».
А Алиса говорит: «Пап, ты мог бы и помягче. Она всё-таки мама».
И вот я сижу и думаю.
Лена живёт на четвёртом. Я – на шестом. Мы не разговариваем. В лифте – тишина. Развод оформлен. Настя приходит по вечерам. Алиса учится. Я хожу в зал, работаю, готовлю ужины.
Но каждое утро я захожу в этот лифт. Двери открываются на четвёртом. И я вижу женщину, с которой прожил двенадцать лет, и мужчину, к которому она ушла. И они молчат. И я молчу. И мы едем вниз. Сорок секунд.
Заявление участковому я действительно написал. Копию в управляющую компанию – тоже. Пока ответа нет. Если будут продолжать – подам в суд.
Скажите мне: я перегнул? Надо было терпеть и дальше? Или правильно сделал, что перестал молчать?
А может, мне надо было молчать с самого начала – не заводить вечеринку, не приводить Настю, не улыбаться в лифте? Просто жить тихо, пока они живут громко через два этажа?
Что бы вы сделали на моём месте?