В загородных местах утро приходит медленно. Сначала лес осторожно выдыхает холодный воздух. Потом скрипят ветви, будто старые стулья в библиотеке. Дома стоят тихо и важно. Каждое жилище хранит свои тайны: забытые ключи, треснувшие кружки, старые газеты и разные человеческие приключения.
С Марией Ильиничной в собственном её владении приключилось происшествие. Её душа, утомлённая городской суетой, возжаждала деревенской тишины и запаха остывшей за зиму печи.
Приехала она проверить своё загородное гнездо, пройтись по скрипучим половицам, вдохнуть воздух, настоянный на замёрзших травах.
И потянуло её, ведомую древней привычкой, в царство кафеля и фаянса — в ванную комнату. А там, в этом белоснежном заточении, таилась ловушка.
За зиму-то память подёрнулась дымкой, и запамятовала женщина про коварный нрав дверной защёлки. Механизм тот, лишённый излишеств, жил своей, обособленной жизнью.
Повернула она медную ручку куда-то в сторону косяка, автоматически, по той самой привычке, что сильнее разума... и щёлк!
Свершилось.
Мир сузился до трёх квадратных метров. Язычок замка, этот маленький медный страж, вошёл в паз намертво, словно прирос к вековому дереву.
Телефон остался где-то там, в другом измерении, на кухонном столе.
Соседи, чьи домишки виднелись за промёрзлым полем, казались обитателями иной планеты.
И тут же, в груди, где всегда дежурила беспокойная тахикардия, встрепенулась птица паники. Сердце забилось о рёбра, словно пойманный воробей о стенки банки.
Мысли заметались белыми мышами, рисуя картины одна другой краше: вот находят её иссохшую мумию, вот благодарные потомки ломают дверь, а вот, просто тишина и вечность в компании с пузырьком шампуня да хозяйственным мылом.
Время тянулось резиновой лентой, готовой лопнуть от напряжения. Мария Ильинична настойчиво приказала сердцу: «Цыц!».
Она посидела на краю прохладной ванны, перевела дух, представила себя сторонним наблюдателем. Затем, вооружившись маникюрными ножницами — тонкими, как усики весенней бабочки, — попробовала поддеть строптивый язычок.
Куда там! Дверь входила в проём так плотно, словно была не частью дома, а его коренной, несдвигаемой стеной. Даже лезвия бритвы не просунуть.
Волна отчаяния накатила снова, холодная и липкая. И тут, откуда ни возьмись, из глубин памяти, где хранятся бабушкины сказки и позабытые строки, всплыло «Отче наш». Не читала она его годы, а тут слова сами сложились в тишине, тёплые и округлые, похожие на речные голыши.
Она мысленно обратилась к отцу и матери, давно уж пребывающим в лучшем из миров. Помогите, мол, родители, не оставьте душу в фарфоровом заточении.
Затем собралась с духом. Разбежалась слегка, по-старушечьи, хоть пространство оказалось скромным. Приложилась плечом к тяжёлой двери.
БУМ!
Петли даже не скрипнули. Дверь, только что казавшаяся монолитом, подалась легко, бесшумно, словно её толкнул не смертный, а ангел-хранитель, уставший ждать у порога. Распахнулась, впуская женщину обратно в мир просторных комнат и солнечных бликов на полу.
Она обернулась. Глядит, а язычок-то, виновник торжества, выглядывает из своего паза всего на пять миллиметров. Смешной, коротенький, безобидный. А ведь до этого, сколько ни билась, он и не шевелился, держал осаду, точно последний солдат погибающей армии.
Вот что, скажу я вам, животворящая молитва с перепугу делает! Или не молитва, а тот самый последний, отчаянный толчок, когда вера в чудо становится сильнее законов физики.
Что это было? Вмешательство свыше, игра случая или просто дерево на миг сжалилось над женщиной? Того Мария Ильинична не ведает до сих пор. Да и не хочет ведать. Ибо есть вещи, которые лучше принимать с благодарным сердцем, чем разбирать на молекулы холодным умом.
А вы, читатель, задумайтесь на досуге: есть ли кто-то там, наверху, или просто внутри нас самих прячется та самая дверная ручка, которую достаточно дёрнуть посильнее в час полной безнадёги?
© Ольга Sеребр_ова