На часах — 19:42. Вечер четверга, за окном привычно воет ветер, скребущийся о подоконник. Я стою у кухонного окна, в руках — недопитый чай, остывший до состояния ледяной воды. В прихожей щелкает замок.
Светка. Опять заявилась без звонка.
— Мам, привет! — её голос звенит, как разбитая посуда. — Я тут к чаю заскочила, видела, вы с папой любите «Наполеон» из той кондитерской на углу.
Она ставит коробку на стол. Перевязанная атласной лентой, тяжелая, с золотым тиснением. Пахнет ванилью и чем-то еще — сладким, приторным, от чего у меня сразу начинает ныть зуб.
— Проходи, — бросаю я, не оборачиваясь.
Светка суетится. Снимает пальто, вешает его на вешалку так, что та едва не падает. Она всегда была неуклюжей. В этой её неуклюжести — всё: попытка понравиться, желание занять собой всё пространство, вытеснить меня из моей же кухни.
Она уходит в ванную. Я подхожу к столу. Смотрю на коробку.
Обычно я не лазаю по чужим приношениям. Но тут… крышка приоткрыта. Будто торопились. Я поддеваю картон ногтем.
Внутри — не торт.
Вернее, сверху — слой крема. Желтоватый, чуть заветренный. А под ним — кусок плотной, серой бумаги, перетянутый канцелярской резинкой. Не бумага. Свёрток.
Руки холодеют. Почему-то становится трудно дышать. Я подцепляю край свёртка вилкой.
Деньги. Пачки. Пятитысячные.
Сердце колотится где-то в горле. Я слышу, как в ванной шумит вода. Она моет руки. Долго. Тщательно.
Зачем ей прятать деньги в торте? В моём доме?
Я замираю. Вспоминаю, как вчера сын, её муж, звонил мне, голос дрожал: «Мам, там кредит… не успеваю закрыть, Света не знает».
Я не успеваю додумать. Дверь ванной открывается.
— Мам, ну что, режем? — Светка входит на кухню, вытирая руки о полотенце. Её глаза… они бегают. Она смотрит не на меня, а на коробку.
Я резко захлопываю крышку. Громко, со стуком.
— Не хочу сладкого, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У меня давление. Забери, Свет. Унеси обратно.
Она замирает. Взгляд цепляется за мои пальцы, которые всё ещё держат край коробки.
— Как… унести? — она делает шаг вперед. — Это же для вас. Чтобы вечер хороший был.
— Унеси, — повторяю я. — В мусор, если хочешь. Не хочу видеть.
Она бледнеет. Настолько, что даже веснушки на носу кажутся черными точками.
— Ты… ты открывала? — спрашивает она шепотом.
— Открывала, — я смотрю ей прямо в зрачки.
В комнате тишина. Слышно только, как тикают настенные часы. Раз-два. Раз-два.
Она хватает коробку. Пальцы у неё трясутся.
— Ты не понимаешь, — выдыхает она. — Это не для тебя. Это для того, чтобы… чтобы всё это наконец закончилось.
— Что закончилось? — я делаю шаг к ней.
Она не отвечает. Разворачивается и выбегает из кухни. Хлопает входная дверь. Я стою, прислонившись спиной к шкафу, и чувствую, как по спине течет холодный пот.
На столе остался след от коробки. И крошка крема. Я беру её пальцем, пробую на вкус. Горько.
