— Ты правда считаешь, что пяти тысяч достаточно, чтобы закрыть рот родной матери? — голос в трубке звучал не просто требовательно, а с такой искренней, звенящей обидой, будто её собеседник только что совершил преступление против человечности.
Виктор отнял телефон от уха и посмотрел на экран. Секунды разговора тик-так, тик-так... Он вздохнул, медленно, стараясь успокоить дыхание. В груди привычно сжался колючий комок, который поселился там еще в детстве и рос вместе с ним.
— Мам, я перевел всё, что мог, — мягко ответил он, стараясь не повышать голос. — У меня в этом месяце было мало заказов. Мастерская требует аренды, дерево подорожало. Я сам сижу на пустых макаронах.
— Опять ты со своим деревом! — фыркнула женщина на том конце. — Андрейке курсовую писать надо, там ноутбук полетел. Ему учиться надо, у него будущее! А ты... ты вечно только о себе думаешь. Эгоист.
Виктор закрыл глаза. Слово «эгоист» он слышал чаще, чем собственное имя. С самого детства он был «старшим», «должным», «неудобным». Вся любовь и ласка доставались Андрею — младшему, светловолосому, капризному ангелочку. Виктор же был просто функцией. Принеси, подай, не мешай, уйди в свою комнату.
Его спасали книги. Старые, пахнущие пылью и клеем тома, которые он находил в библиотеке или выкупал за копейки у старьевщиков. Только там, среди шуршащих страниц, были честные герои, понятные правила и справедливость. Книги не предавали. Они не кричали, что он никчемный, они дарили миры, где его ценили.
Он вырос, окончил школу с золотой медалью, поступил в университет на бюджет. Сбежал в общежитие при первой возможности. Выучился. Стал мастером сложной кинетической механики — создавал из редких пород дерева живые скульптуры, которые двигались от одного прикосновения. Это была работа тонкая, требующая души и колоссального терпения. Его пальцы, привыкшие чувствовать тепло древесины, сейчас дрожали от нервного напряжения.
Месяц назад мать позвонила впервые за три года. Плакала. Говорила, что осознала свои ошибки, что скучает. Виктор, этот взрослый, сильный мужчина, вдруг снова почувствовал себя маленьким мальчиком, жаждущим маминой улыбки. Он поверил. Он распахнул душу настежь.
Потом начались просьбы. Сначала мелкие — лекарства, продукты. Потом крупнее — долги Андрея, одежда для Андрея, техника для Андрея. Виктор платил, надеясь купить то, чего нельзя купить — любовь.
— Хорошо, мам, — тихо сказал он. — Я займу у кого-нибудь. Переведу вечером еще три тысячи. Хватит?
— Ну вот, можешь же, когда хочешь, — тон сразу изменился, стал почти ласковым, но за этой лаской сквозил холодный расчет. — Жду, сынок. Не подведи.
Гудки. Виктор положил телефон на верстак, прямо рядом с неоконченной фигуркой механического журавля. Журавль замер, не расправив крылья. Настроение работать испарилось.
В дверь мастерской постучали. Это была Наташа.
Наташа была единственным человеком из прошлого, кто не вызывал у него желания спрятаться. Они дружили со школьной скамьи, она видела его синяки, которые он прятал под свитером, и знала, почему он не хочет идти домой после уроков.
Она работала реставратором старинных кукол — не менее редкая профессия, чем у него. Они понимали друг друга без лишних слов.
— Опять она? — спросила Наташа, ставя на стол большой пакет с продуктами.
Виктор лишь кивнул, разглядывая свои руки. На пальцах были мелкие порезы от резцов.
— Витя, так нельзя, — она подошла ближе, ее голос был твердым. — Ты же видишь, что происходит. Она тебя доит. Как корову. Прости за грубость, но это правда. Ты худой, как щепка. Ты живешь в мастерской, потому что на квартиру не хватает. А Андрей твой на новой машине катается, я видела фото в соцсетях.
— Она сказала, что ноутбук сломался... — неуверенно начал Виктор.
— Ноутбук! — Наташа горько усмехнулась. — Андрей выложил сториз из клуба вчера. С новым телефоном в руках. Витя, очнись. Они тебя используют. Они жрут твою жизнь, а ты им еще и добавки подкладываешь.
Слова Наташи били больно, точно, без промаха. Он хотел возразить, защитить мать, найти оправдание, но аргументы рассыпались в пыль. Где-то внутри зрело разочарование — тяжелое, свинцовое. Оно наливалось тяжестью, вытесняя детскую надежду.
Несколько дней он ходил сам не свой. А потом случилась беда.
Позвонила сама Наташа. Она плакала — так страшно и глухо, как никогда раньше. Её отцу стало плохо на даче. Обширный инфаркт. Срочно нужна операция на сердце, квоты ждать долго, время шло на часы. Сумма была огромной. Банк отказал ей в кредите из-за отсутствия официального трудоустройства — фрилансерам не доверяют большие суммы.
Виктор слушал её сбивчивый шепот и чувствовал, как земля становится твердой под ногами. Вот она — реальность. Вот люди, которые всегда были рядом, которые кормили его супом, когда мать выгоняла из дома, которые дарили ему книги на дни рождения.
Он положил трубку и посмотрел на свои счета. Пусто. Все ушло "на ноутбук". Злость, чистая и холодная, поднялась в нем волной. Он злился не на мать, а на себя. За свою слепоту. Олух. Кретин.
Он схватил куртку и помчался к своему основному заказчику — владельцу сети антикварных лавок, который давно просил Виктора сделать серию эксклюзивных механизмов для витрин. Виктор всегда отказывался от авансов, боялся обязательств. Теперь страха не было.
Он ворвался в кабинет, объяснил ситуацию сбивчиво, но твердо. Заказчик, пожилой мудрый еврей, посмотрел на него поверх очков, кивнул и выписал чек. Беспроцентная рассрочка. С условием работы на год вперед. Виктор подписал не глядя.
Вечером он принес деньги в больницу. Наташа сидела в коридоре, сжавшись в комок. Увидев конверт, она не поверила. А потом обняла его так крепко, что у него затрещали ребра.
— Спасибо, — шептала она ему в шею. — Спасибо, Витя. Ты спас его.
В этот момент он понял: вот это — семья. Не там, где общая кровь, а там, где общая боль и общая радость. Ощущение было светлым, очищающим. Будто с души смыли слой липкой грязи.
*
Операция прошла успешно. Отец Наташи медленно, но верно шел на поправку. Виктор практически жил в больнице, помогая Наташиной маме — Людмиле Ивановне — ухаживать за больным.
Однажды, когда они пили чай в буфете, Людмила Ивановна вдруг хитро улыбнулась и сказала:
— А ведь она тебя с седьмого класса любит, Витенька. Дневники писала. Все тобой исписаны. "Витя такой умный", "Витя такой грустный". Я думала, перерастет. А оно, видишь, как вышло.
Виктор замер с пластиковым стаканчиком в руке. Он сам любил Наташу давно, но даже в мыслях не смел допустить, что это взаимно. Она была для него чем-то неприкосновенным, ангелом-хранителем, другом. Боялся все испортить.
— Правда? — только и смог выдавить он.
— Правда, сынок. Только слепой не видит.
Вечером, окрыленный, он возвращался к подъезду своего дома. В голове крутились планы: как он признается, что скажет, как они будут жить. Он больше не чувствовал себя одиноким.
У подъезда, в тени козырька, стояла знакомая грузная фигура. Мать.
Улыбка сползла с лица Виктора. Внутри всё заледенело. Никакой жалости, никакой надежды. Только холодная настороженность.
— Что тебе нужно? — спросил он, не подходя близко.
— Здравствуй, сынок, — голос матери дрожал, но в этот раз в нем не было фальшивого елея. Был страх. — Нам надо поговорить. Серьезно.
Она подошла ближе, попыталась взять его за руку, но он отступил.
— Андрей... он попал в беду. Подрался. Сильно. Тот парень... он в реанимации. Заявление уже написали. Андрею грозит срок. Реальный срок, Витя!
— И что? — равнодушно спросил Виктор. — Пусть отвечает. Он взрослый.
— Ты не понимаешь! — зашипела мать. — У него уже условка висит за кражу! Если сейчас суд — его посадят на пять лет! Ему жизнь сломают!
— А я тут при чем?
Мать замялась, её глаза бегали.
— Витя... ты положительный. У тебя характеристики отличные, судимостей нет, ты медалист. Если ты... если ты скажешь, что это был ты... Тебе дадут условно. Максимум — штраф. Ты же сильный, ты выдержишь. А Андрюша... он не выживет там.
Виктор смотрел на женщину, которая его родила, и не узнавал её. Вернее, узнавал слишком хорошо.
— Ты хочешь, чтобы я сел в тюрьму за брата? — медленно проговорил он.
— Не сел! Просто взял вину! Ради семьи! Я тебя прошу, как мать...
— Нет, — отрезал Виктор.
— Что «нет»? — она опешила.
— Нет. Я не буду этого делать. Пусть Андрей отвечает за свои поступки.
Лицо матери исказилось. Маска скорбящей родительницы слетела, обнажив хищный оскал.
— Ах ты тварь неблагодарная! — заорала она на весь двор. — Я тебя кормила, растила, ночи не спала! А ты? Жалко тебе? Брат пропадает, а он нос воротит! Да я тебя всегда терпеть не могла! Ты копия своего папаши-алкаша! Всю жизнь мне испортил своим появлением! Я терпела тебя только потому, что надеялась — человеком станешь, помогать будешь! А ты гнида!
— Значит, про деньги все было враньем? Про примирение? — голос Виктора стал тихим, как шелест сухих листьев.
— Да нужны мне твои гроши! Андрею нужны были! Думала, хоть какая-то польза от тебя будет! Будь ты проклят! Чтоб ты сдох в своей мастерской один!
Она плюнула ему под ноги, развернулась и быстро пошла прочь, зло топая каблуками.
Виктор стоял и смотрел ей вслед. Слезы текли по щекам, но это были странные слезы. Не от боли, а от облегчения. Нарыв вскрылся. Всё закончилось. Он больше не сын. Он свободен.
На следующий день он встретился с Наташей. Они гуляли в парке, под желтеющими кленами. Виктор рассказал ей всё. Про мать, про проклятия, про Андрея.
— Я думал, мне будет больно, — признался он. — А мне легко. Я как будто чемодан без ручки наконец-то выбросил.
Наташа остановилась, взяла его лицо в свои теплые ладони.
— Ты самый сильный человек, которого я знаю, — сказала она.
— Я знаю, что ты писала обо мне в седьмом классе, — вдруг выпалил он, глядя ей в глаза.
Наташа покраснела так, что стало жарко даже стоять рядом.
— Мама... болтушка, — пробормотала она.
— Я люблю тебя, Наташ. Давно. Просто дурак был.
Она уткнулась носом ему в плечо, пряча счастливую улыбку. Они стояли так долго, пока ветер кружил вокруг них золотые листья. Будущее казалось ясным и простым. Виктор понял: проклятия, брошенные злобным человеком, не имеют силы там, где царит настоящая любовь. Он нашел свою опору.
Но прошлое не собиралось отпускать его так просто.
Через два дня, когда Виктор работал в мастерской, дверь распахнулась с пинка. На пороге стоял Геннадий, его отчим. Огромный, рыхлый мужик с красным лицом, которые сейчас налились дурной решимостью.
В коридоре за его спиной мелькнул какой-то парень — видимо, "группа поддержки", оставленная на стреме.
— Ну что, интеллигент, договорился с матерью? — без приветствия прохрипел отчим, шагая внутрь.
Виктор отложил стамеску. Медленной, осторожной рукой.
— Уходите, Геннадий Петрович. Нам не о чем говорить.
— Есть о чем! — рявкнул отчим, подходя вплотную. От него несло перегаром и табаком. — Ты, щенок, решил бабку до инфаркта довести? Андрюху сажают! Из-за тебя!
— Из-за того, что он кого-то чуть не убил, — поправил Виктор.
— Да плевать! Ты старший! Ты должен прикрывать! Ты пойдешь в ментовку и напишешь явку с повинной. Сейчас же! Иначе я тебе тут всё разнесу!
— Нет.
Слово упало, как тяжелый камень.
Геннадий побагровел.
— Ах ты, сучонок... Я тебя кормил! Я тебя в своем доме держал! Ты мне по гроб жизни обязан!
Он огляделся, ища, на чем выместить злость. Его взгляд упал на главное сокровище Виктора — высокий стеллаж с книгами. Те самые, редкие, любимые, спасительные книги.
— Вот твоя зараза! — взревел отчим. — Умный слишком стал? Книжечки читаешь?
Он с размаху ударил ногой по стойке стеллажа. Дерево хрустнуло. Шкаф покачнулся. Геннадий уперся плечом и толкнул. Тяжелая конструкция с грохотом рухнула на пол. Книги рассыпались, страницы мялись, корешки трещали. В этом звуке было что-то невыносимо болезненное, словно ломали кости живому существу.
Внутри Виктора что-то оборвалось. Та самая пружина, которую сжимали годами, выстрелила. Страх исчез. Осталась только первобытная, звериная злость.
— Ты не смел, — прошептал Виктор.
Геннадий пнул лежащий томик Достоевского.
— И что ты мне сделаешь, задохлик?
Виктор шагнул вперед. Он не был бойцом, но его руки годами работали с дубом и металлом. В них была сила, о которой он сам не подозревал.
Он схватил отчима за грудки и дернул на себя. Геннадий, не ожидавший сопротивления, потерял равновесие.
— Пошел ВОН! — заорал Виктор.
Геннадий попытался ударить, но Виктор уклонился — сказалась привычка уворачиваться от подзатыльников в детстве. И ответил. Жестко, коротко, в корпус. Удар вышел неумелым, но тяжелым. Отчим согнулся, захрипел.
Они сцепились. Геннадий был тяжелее, он навалился всей массой, пытаясь задавить. Они катались по полу среди рассыпанных книг. Виктор получил удар в скулу, во рту стало солоно. Но он не чувствовал боли. Он защищал свой мир.
Внезапно на отчима обрушился ледяной водопад. Прямо на дымящуюся от пота голову выплеснулось целое ведро воды.
Геннадий заорал, захлебнулся, отпрянул, протирая глаза. Виктор вскочил, тяжело дыша. На пороге стояла Наташа с пустым ведром. Она дрожала, но взгляд был как у валькирии. Она была здесь все это время, спрятавшись от страха, но когда они начали драться, поняла: надо действовать.
— Вон отсюда! — визжала она. — Я полицию вызвала!
Полиция была блефом, но Геннадий этого не знал. Мокрый, униженный, с разбитым носом, он попятился. Его злоба сменилась животным страхом. Он понял, что здесь его не боятся.
Он выскочил в коридор, едва не сбив косяк. Его "помощник", увидев мокрую, разъяренную тушу, даже не стал ждать — просто испарился, слышен был только топот по лестнице.
Геннадий вылетел из подъезда как пробка из бутылки. Вода текла с него ручьями, рубашка прилипла к телу, нос пульсировал болью. Он был в бешенстве и панике одновременно. Ему нужно было срочно уехать, спрятаться, перегруппироваться.
Он бросился к своей старой иномарке, припаркованной чуть поодаль, на газоне. Сунул руку в карман за ключами. Пусто. Другой карман. Пусто.
Его прошиб холодный пот. Ключи выпали там, в квартире, когда этот психопат валял его по полу.
Он начал дергать ручку двери, в надежде, что машина открыта. Заперто. Он пнул колесо, взвыл от бессилия.
В этот момент к дому подъехал черный, внушительный внедорожник. Из него вышел мужчина — высокий, широкий в плечах, с лицом, высеченным из камня. Это был отец парня, которого избил Андрей. Он приехал не к Виктору. Он выследил машину Геннадия, зная, что отец преступника может прятать сына.
Мужчина увидел мечущегося вокруг машины мокрого, окровавленного Геннадия, который пытался выломать зеркало, чтобы открыть дверь.
— Эй, мужик! — голос незнакомца прогремел как гром. — Ты отец Андрея Романова?
Геннадий замер. Его мозг, затуманенный адреналином и страхом, выдал худшее решение. Он решил, что это коллекторы или бандиты.
— Не подходи! — заорал он, хватая с земли камень. — Убью!
Мужчина нахмурился. Он видел перед собой неадекватного, агрессивного типа, который явно находился в состоянии наркотического или алкогольного психоза.
— Успокойся, — сказал он, подходя ближе.
Геннадий бросился на него с камнем.
Развязка была быстрой. Мужчина, в прошлом мастер спорта по боксу, просто ушел с линии атаки и нанес один короткий, точный удар в челюсть. Геннадий рухнул в грязную осеннюю лужу лицом вниз, мгновенно потеряв сознание.
Через пять минут приехала настоящая полиция, которую вызвала бдительная соседка, увидевшая драку во дворе. Геннадия, мокрого, грязного и так и не пришедшего в себя, погрузили в "бобик". При досмотре у него не нашли документов (они остались в машине), зато по номерам автомобиля выяснили, что владелец — отец разыскиваемого преступника.
В отделении выяснилось еще кое-что. Геннадий находился в розыске за неуплату алиментов первой жене в другом регионе — долги копились десять лет.
Андрея арестовали на следующий день. Никто за него не заступился. Мать осталась одна, в пустой квартире, без денег, без сыновей, с мужем под следствием. Она звонила Виктору, но номер был недоступен.
Виктор и Наташа сидели в разгромленной, но такой уютной мастерской. Они собирали книги. Страница за страницей, том за томом.
— Починим, — уверенно сказал Виктор, разглаживая помятый лист. — Клей есть, руки есть. Всё починим.
Наташа улыбнулась и прижалась к его плечу.
— Всё починим, — эхом отозвалась она.
Автор: Анна Сойка ©
Плюс бонусная история на десерт:
А вот ещё история, которую приятно читать:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии! 💖