- Рубашку-то погладила? - Витя выглянул из ванной, держа в руках полотенце. Волосы мокрые, на майке пятно от вчерашнего чая, которое он, видимо, не заметил.
- Погладила. На вешалке висит. - Лена стояла у плиты и помешивала кашу. Овсянку, которую он терпеть не может, но которую ест каждое утро уже лет десять, потому что у него давление. Врач сказала. Лена запомнила.
- Чаю налей.
Она налила. Поставила кружку на стол, рядом положила ложку, придвинула сахарницу. Всё как всегда. Всё как двадцать лет подряд.
За окном был конец апреля. Солнце уже входило в привычку, и на подоконнике, где стояли горшки с геранью, лежала узкая полоска света. Лена посмотрела на эту полоску и подумала, что сегодня надо бы полить. А потом вспомнила. И всё внутри как-то остановилось на секунду, как останавливаются старые настенные часы, когда кончается завод.
Сегодня было двадцать лет. Двадцать лет, как они с Витей расписались в том загсе на улице Советской, где пахло лаком для паркета и духами регистраторши. Лена тогда надела белое платье, которое шила мама. Витя был в сером костюме и нервно крутил пуговицу на пиджаке. Пуговица потом оторвалась. Лена пришила её дома, уже вечером, пока он смотрел футбол.
- Витя, - сказала она, не оборачиваясь от плиты. - Ты помнишь, что сегодня...
- Помню, помню. - Он уже сидел за столом и листал телефон. - Двадцать лет. Слушай, каша не подгорит?
- Не подгорит. - Она переложила кашу в тарелку, поставила перед ним. - Я думала, может, вечером куда-нибудь сходим. Или хотя бы дома посидим нормально. Я могу утку запечь, ты любишь.
- Лен. - Он сказал это так, как говорят, когда собираются сообщить что-то неприятное, но уже заранее решили, что правы. - Я давно обещал Серёге и Коляну. На рыбалку едем. Они ещё с зимы ждут, погода вот наконец встала.
Лена повернулась. Посмотрела на него.
Он сидел и ел кашу. Спокойно. Ложка звякала о тарелку.
- Сегодня? - спросила она.
- Ну а когда. Серёга уже машину загрузил, в восемь заедет.
- Витя, это двадцать лет. Двадцать.
- Лен, ну что двадцать. Годовщина никуда не денется. Отметим в следующие выходные, куда-нибудь сходим. В ту пиццерию, ты хотела же.
Лена молчала. Она смотрела, как он ест. Как он держит ложку. Как он не смотрит на неё.
- Я хотела не в пиццерию, - сказала она тихо. - Я хотела сегодня.
- Ну Лен. Ну что ты начинаешь. - Он отложил ложку, посмотрел на неё наконец. Взгляд был такой, каким смотрят на ребёнка, который капризничает без причины. - Серёга обидится. Мы тридцать лет дружим. Он специально отгул взял.
- А мы двадцать лет женаты.
- Вот именно, двадцать лет. Значит, никуда не денемся, правда? - Он уже улыбался. Той улыбкой, которая должна была разрядить обстановку. Которая раньше, может, и разряжала. - Ладно, я пошёл собираться. Удочки где, ты не видела?
- В кладовке. Левый угол.
- А, точно. Ты молодец, всё знаешь.
Он встал, поцеловал её в висок, мимоходом, как целуют дверной косяк, выходя из комнаты. Просто привычка. Просто движение.
- Лен, термос найди, а? Пустой он где-то был.
Лена нашла термос. Налила кипятку. Заварила крепкий чай, три ложки, как он любит. Завернула термос в газету, чтобы дольше держал тепло. Поставила в прихожей рядом с его сумкой.
Всё как всегда.
Дверь хлопнула в восемь пятнадцать. Сначала были слышны голоса на лестничной клетке, Серёгин смех, Коляново густое «здорово, Витёк», потом топот вниз по ступенькам, потом тишина.
Лена стояла в прихожей и смотрела на крючок, где уже не висела его куртка.
***
Квартира в такое утро была особенно тихой. Та тишина, которая не успокаивает, а давит. Тиканье часов в зале, которое обычно не слышишь, вдруг стало очень отчётливым. Лена прошла на кухню, вылила свой чай, который успел остыть, и налила новый.
Села у окна.
Геранька на подоконнике стояла спокойно. Розовая, упрямая, она цвела уже третий год подряд, хотя Лена однажды читала, что герань нужно омолаживать, срезать, давать отдохнуть. Но эта не хотела отдыхать. Просто цвела.
Лена подумала, что надо бы убраться. День будет длинный, пустой, надо чем-то занять руки. Руки всегда спасали. Пока руки работают, голова не слишком разгуливается.
Она встала и начала убираться.
Протёрла плиту. Плита была чистая, она её мыла вчера, но протёрла снова. Прошлась тряпкой по столешнице, по подоконнику, вынесла мусор, хотя мусора почти не было. Потом взялась за зал.
В зале стоял сервант. Тёмный, полированный, с выпуклыми стёклами. Они с Витей купили его ещё в самом начале, когда обставляли квартиру. Лена тогда долго выбирала, ходила по магазинам, нашла этот вот, с резными ножками. Витя сказал: «Бери, чего мучиться», и они взяли. Сервант прижился. На его полках стояли чашки, которые не использовались никогда, хрустальная ваза, которую подарила свекровь на пятилетие, статуэтка кошки, которую Лена когда-то привезла из санатория.
Санаторий был давно. Лена ездила одна, Витя не поехал, у него как раз был какой-то аврал на заводе. Она провела там двенадцать дней, ходила на процедуры, пила воду из источника, которая пахла серой, и по вечерам сидела на скамейке в парке и смотрела, как темнеет. Там она купила кошку. Фарфоровую, с поднятой лапой. Говорят, приносит удачу.
Удача, если и была, то Лена как-то не очень её заметила.
Она вытерла пыль с серванта, переставила чашки, протёрла стёкла. Взяла в руки кошку, подержала. Поставила обратно.
Потом подошла к стене, где висели фотографии.
Их было много. Разные рамки, разные годы. Свадебная, где они оба моложе, напряжённее, счастливее. Лена в белом платье, Витя с этой пуговицей, которая ещё держится. Потом отпуск, первый, они ездили на море, Лена сгорела и всю обратную дорогу мучилась. Потом дача у его родителей. Потом ещё что-то, и ещё, и ещё. Двадцать лет на стене.
Лена долго смотрела на фотографию, где им было лет тридцать с небольшим. Они стояли у реки, Витя обнимал её за плечи, оба смеялись чему-то. Кто фотографировал, уже не вспомнить.
Когда он перестал дарить цветы?
Лена задумалась. Не то чтобы цветы были главным. Цветы это просто символ, маленький знак. Но когда пропадают маленькие знаки, пропадает что-то большее вместе с ними.
Последний раз он принёс цветы года три назад. Или четыре. Они тогда поругались из-за чего-то, уже не вспомнить из-за чего, и на следующий день он пришёл с хризантемами. Жёлтые. Лена поставила их в вазу и сказала спасибо. Хризантемы простояли неделю, потом завяли. Витя никогда не замечал, что она делает с цветами. Куда ставит, как долго они держатся.
А в последний Новый год он был в гараже.
Лена вспомнила это так отчётливо, что даже остановилась с тряпкой в руке. Тридцать первое декабря, три часа дня. Она уже всё приготовила, стол накрыт, оливье, холодец, рыба под шубой. Нарядилась, даже причесалась по-другому. Ждала его к шести. Он позвонил в половину восьмого и сказал, что они с Серёгой чуть задержатся, ерунда осталась по мелочи. Пришёл в половину двенадцатого. Сел за стол, съел всё что было, сказал «вкусно», чокнулся с ней шампанским под бой курантов и уснул в кресле в четверть первого.
Лена убрала со стола, перемыла посуду и легла спать.
Утром она думала: ну и ладно. Бывает. Он устал. Мужчины вот так, они по-другому устроены. Надо понять, принять. Она читала где-то, что в долгом браке надо уметь принимать человека таким, какой он есть.
Она принимала. Долго принимала.
Лена отложила тряпку и пошла в спальню. Там, в нижнем ящике комода, за зимними свитерами, лежал пакет. Обычный пластиковый пакет, завязанный. Она его знала. Доставала раз в полгода, пересчитывала, снова прятала.
В пакете было восемь тысяч триста рублей.
Она откладывала со сдачи от продуктов. По двести, по триста. Иногда по пятьдесят. Витя давал деньги на хозяйство, не жадничал, но ровно столько, сколько нужно по его расчётам. Когда Лена говорила, что нужно больше, он удивлялся: «А куда столько, что случилось, подорожало что ли?» Объяснять было скучно, и она перестала объяснять. Просто немного откладывала.
Эти деньги должны были стать сапогами. Нормальными, зимними, на нормальной подошве. Не те, что он выбрал бы в торговом центре, пройдя мимо витрины и ткнув пальцем: «Вот эти нормальные, чего ещё искать». Лена хотела сама выбрать. Зайти в магазин без спешки, примерить несколько пар, подумать.
Сапог она так и не купила. Откладывала выбор, а потом сезон прошёл, потом ещё один. Деньги лежали. Лена иногда думала, что это смешно: взрослая женщина прячет деньги от мужа, чтобы купить себе сапоги. Но только думала, а потом убирала мысль в сторону и шла мыть посуду.
Она взяла пакет, посчитала ещё раз. Восемь тысяч триста. Положила обратно.
Потом встала, вернулась в зал и долго стояла посреди комнаты. Смотрела на часы. На сервант. На фотографии. На ковёр, который нужно было давно сдать в чистку. На диван, на котором они с Витей уже года два спали каждый со своей стороны, не касаясь друг друга.
Внутри было тихо.
Не больно. Не злобно. Просто тихо. Как в квартире когда никого нет. Та тишина, когда понимаешь: что-то кончилось. Не сегодня кончилось, не утром, когда он уехал с удочками. Давно кончилось. Просто сегодня она это наконец услышала.
Лена прошла на кухню, открыла блокнот, который лежал под телефонным справочником. В блокноте был номер. Она записала его в прошлом году, когда помогала соседке снизу перевезти вещи к дочери. Два парня, Миша и Рустам, брали недорого и работали быстро.
Она посмотрела на этот номер минуты три. Потом взяла телефон.
***
Миша ответил сразу. Голос молодой, деловой.
- Добрый день, вы грузоперевозки?
- Да, всё верно, слушаю вас.
- Мне нужно перевезти вещи. Сегодня вечером, если можно. Немного, шифоньер, трюмо, коробки.
- Сегодня? - Короткая пауза. - В принципе можем. Часов в шесть вечера устроит?
- Устроит.
Она продиктовала адрес. Адрес назначения тоже был в блокноте. Квартира на улице Гагарина, первый этаж, окна во двор. Она договорилась о ней три недели назад. Позвонила по объявлению, съездила посмотреть, оставила задаток. Хозяйка, немолодая женщина с крашеными волосами, спросила: «Одна будете жить?» Лена сказала: «Одна». Хозяйка кивнула, без лишних вопросов.
Это тоже что-то значило.
После звонка Лена поела. Просто разогрела борщ, который варила вчера. Села, поела, вымыла тарелку. За окном ходили люди, ехали машины, лаяла чья-то собака. Жизнь шла обычным порядком. Только у Лены внутри что-то окончательно встало на своё место, как встаёт вправленная кость: больно немного, но правильно.
После еды она начала собираться.
Сначала одежда. Лена открыла шифоньер и методично перебрала всё. Его вещи трогать не стала. Свои складывала в большие пакеты, аккуратно, не торопясь. Зимнее пальто, осеннее, платья, которые надевала редко, но которые были её. Свитера. Джинсы. Блузки. Постельное бельё, которое покупала сама, льняное, голубое, он над ним смеялся, говорил что холодное. Полотенца. Свои полотенца, с вышитыми буквами «Е», которые вышивала мама ещё до свадьбы.
Потом документы. Паспорт, свидетельство о браке, трудовая, медицинская карта, всё то, что хранилось в картонной папке в ящике письменного стола. Она взяла свои бумаги, его оставила на месте.
Потом кухня.
Кастрюли были её. Это всем было известно, даже Вите. Три большие кастрюли из нержавейки, сковорода чугунная, блинная сковородка с красной ручкой. Их привезла мама, когда они только заехали в эту квартиру. Мама сказала тогда: «Лена, хорошая кастрюля это половина хозяйства». Мама была права. Лена завернула кастрюли в полотенца, сложила в коробку из-под телевизора.
Ещё взяла сервиз. Чайный, шесть персон, белый с золотым ободком. Приданое. Стоял в серванте не использовался, но это был её сервиз, мамин, старый. Она упаковала его в газеты, тщательно, каждую чашку отдельно.
Потом прошла по комнатам ещё раз.
Фотографии со стены сняла все. Даже свадебную. Оставила только квадраты более светлых обоев на тех местах, где рамки висели годами. Квадраты были отчётливые, по ним сразу видно было, сколько лет простояли. Лена посмотрела на эти квадраты и подумала, что надо было ещё раньше переклеить обои. Говорила же Вите. Он отвечал: «Ну и что, держатся же».
Держались. До поры.
Маленький коврик у кровати она тоже взяла. Его она купила сама, пять лет назад, в переходе у метро. Тёплый, пушистый, рыжий. Витя на него не смотрел никогда. Но по утрам, когда Лена вставала первой и ставила ноги именно на этот коврик, это было каким-то маленьким теплом. Своим.
Зеркало трюмо разобрали вместе с Мишей и Рустамом, они приехали ровно в шесть. Молодые, деловые, без лишних слов. Мишу совсем, наверное, молодой, лет двадцать пять, посмотрел на пустые квадраты от рамок, ничего не сказал. Рустам носил коробки молча.
Шифоньер выносили вчетвером: Миша, Рустам и двое с лестничной клетки, Лена попросила соседа Петровича помочь. Петрович помог, не спрашивал ничего, только в конце сказал: «Ну что, Лен, если что надо, зови». Лена сказала спасибо.
Квартира пустела на глазах.
Без шифоньера в спальне стало неожиданно просторно и холодно. Без трюмо исчез целый угол. Без кастрюль кухня выглядела странно, как декорация. На крючке в прихожей остался только его плащ и старая куртка. Её халат, который всегда висел рядом, она сняла.
Занавески Лена тоже взяла. В кухне и в спальне. Те, что вешала сама, которые выбирала в магазине «Уют» на проспекте Мира. Льняные, кремовые. Витя говорил, что в них не видно ничего, но Лена любила, когда свет утром проходит вот так, рассеянно, мягко.
Окна без занавесок смотрели чёрными прямоугольниками.
Последнее, что Лена сделала перед уходом, она написала записку. Небольшую, одну сторону тетрадного листа. Писала на кухне, стоя у стола, потому что стула уже не было, она его тоже забрала, свой стул, который ей нравился, с мягким сиденьем.
Записку положила на стол. Рядом положила обручальное кольцо.
Закрыла дверь. Ключ под коврик не положила, оставила у себя, на случай если понадобится что-нибудь забрать. Но она знала, что не понадобится. Она всё взяла.
Машина Миши и Рустама стояла у подъезда. Лена залезла в кабину, они тронулись. Она смотрела в окно, как проплывают фонари. Было начало десятого вечера, уже почти темно. В окнах домов горел свет, там жили люди, ели ужин, смотрели телевизор, ругались, мирились.
Жизнь шла.
И у Лены теперь тоже шла. Только немного другая.
***
Витя вернулся в половине первого ночи.
Они с Серёгой и Коляном простояли на реке до темноты, потом жгли костёр, потом ели рыбу, которую Серёга пожарил на сковородке прямо там, на берегу. Рыба была жирная, навязчиво пахла дымом, пили что-то крепкое из Колянового термоса. Было хорошо. По-мужски хорошо, без лишних слов, просто сидели, смотрели на воду, изредка переговаривались.
Витя поднимался по лестнице и думал, что Лена, наверное, уже спит. Может, и не спит, обиделась из-за утра. Надо будет завтра что-нибудь придумать, съездить поужинать куда-нибудь нормально, Лена любит это кафе у парка, то, где подают пасту. Он купит цветы. Давно не покупал, и вот повод.
Он достал ключ. Открыл дверь.
В прихожей было темно.
Это странно, подумал он. Лена обычно оставляла ночник в прихожей, маленький грибок на розетке. Чтобы он не спотыкался когда приходил поздно. Витя нашарил выключатель.
Свет вспыхнул.
На крючке висел его плащ. И куртка. Больше ничего.
Он постоял секунду. Прошёл в кухню. Свет включил.
На столе лежали листок бумаги и что-то блестящее. Он подошёл ближе. Кольцо. Её кольцо, обручальное, которое она не снимала никогда, даже когда тесто месила.
Витя взял листок.
«Витя, я уехала. Не ищи сразу, дай мне время. Документы свои я забрала, твои на месте. Ключи верну при встрече. За квартиру заплачено до первого числа. Лена».
Он прочитал ещё раз. Потом ещё.
Прошёл в спальню. Включил свет. Пустой угол там, где стоял шифоньер, светлое пятно на полу, где был её коврик. Он смотрел на этот пустой угол и не понимал. Голова не успевала обрабатывать. Как будто он пришёл в кино, а там другой фильм.
Вернулся в зал.
Со стены смотрели квадраты обоев. Четыре квадрата разного размера. Он поднял голову и медленно обвёл взглядом стену. Где были фотографии. Где всегда были фотографии. Свадебная, отпуск, дача, ещё что-то. Теперь только квадраты.
Витя опустился на диван.
Диван остался. Телевизор остался. Ковёр на полу остался. Только всё то, что было её, то чего он никогда особо не замечал, всё это исчезло. И квартира без этого невидимого стала другой. Чужой. Как чужой становится знакомое лицо, если с него убрать что-то важное.
Он сидел долго. За окном изредка проезжали машины. Часы в зале тикали. Холодильник гудел на кухне.
А потом ему стало страшно. Не от потери вещей, не от пустых стен. Просто страшно, как бывает страшно в темноте, когда не понимаешь, что происходит.
Витя встал, прошёл на кухню, поставил чайник. Нашёл кружку, одну, которую Лена почему-то оставила. Нашёл чай. Пока чайник закипал, смотрел в окно на чёрный двор и не думал ничего. Голова была пустая, как эта квартира.
***
Утром он позвонил Коляну.
- Слушай, тут такое дело, - начал Витя. - Лена уехала. Вещи забрала.
Пауза.
- Как уехала?
- Вот так. Пришёл вечером, а она всё вывезла. Записку оставила. Кольцо оставила.
- Ну дела. - Коляново молчание было плотным. - Поругались что ли?
- Да не поругались. Утром нормально всё было, я уехал с вами, а вечером прихожу...
- Слушай, Витя, - сказал Колян. - Это твоё дело семейное. Я не лезу в чужую семью, ты сам понимаешь. Разберётесь, чай не в первый раз.
- Да нет, Коль, это серьёзно, она ж вещи...
- Витя, ну я чем помогу, объясни мне. Это ж между вами. Ты с ней говорил?
- Не дозвонился ещё.
- Ну вот поговори сначала, а потом.
Колян явно хотел закончить разговор. Витя это слышал по голосу. Не грубо, не жёстко, просто человек не хочет вникать. У Коляна своя жизнь, своя жена, Маринка, у Маринки хахали какие-то, свои истории.
- Ладно, - сказал Витя. - Понял.
Серёге он позвонил четыре раза. Серёга не брал.
Витя смотрел на телефон и думал, что это странно. Тридцать лет дружат. С армии ещё. Серёга всегда отвечал. Ну, почти всегда. Может, спит. Или занят.
На пятый звонок Серёга взял.
- Да, Вить.
- Серёга, ты чего трубку не брал.
- Занят был. Что случилось?
Витя объяснил. Коротко, без подробностей.
- Понял, - сказал Серёга. И помолчал. - Витёк, ну, значит, довёл.
- Чего?
- Ну а что. Бабы так просто не уходят, ты ж понимаешь.
- Серёга, мне сейчас не нужно...
- Я не лезу, - сказал Серёга, и голос у него был ровный, усталый немного. - Просто говорю как есть. Ты сам разберёшься, Вить. Это ваши дела.
И отключился.
Витя сидел на кухне. Солнце уже поднялось, светило в окно. На столе стояла одна кружка, он не успел её помыть. Вокруг было тихо.
Вот она, дружба, подумал Витя. Тридцать лет, сто рыбалок, сто застолий. А как что серьёзное, так каждый за своей дверью.
Хотя, если честно, разве он сам поступал по-другому? Когда у Коляна была история с работой и он звонил, нервный, злой, хотел поговорить, Витя тоже, помнится, отделался парой общих фраз. Устал после смены, не хотелось вникать.
Это тоже, наверное, о чём-то говорило.
***
К матери Лены он поехал в обед.
Нина Сергеевна жила в соседнем районе, в хрущёвке на четвёртом этаже. Дверь ему открыла сама, в переднике, пахло чем-то варёным.
- Витя. - Она смотрела на него без удивления. Значит, знала.
- Нина Сергеевна, Лена у вас?
- Нет.
- Вы знаете где она?
Нина Сергеевна помолчала секунду. Потом сказала:
- Знаю.
- Скажете?
Она смотрела на него долго. Внимательно. Нина Сергеевна всегда смотрела вот так, как будто читала что-то, что снаружи не написано.
- Витя, - сказала она наконец. - Дочь у меня взрослая. Я ей не враг. Скажу, но ты не думай, что это просто так. Она тебе сама позвонит, когда захочет.
- Нина Сергеевна...
- Всё, Витя. Иди домой.
Дверь закрылась.
Он постоял на площадке. В подъезде пахло кошками и старой штукатуркой. За дверью снова зашумела вода, Нина Сергеевна вернулась к своей кастрюле.
Лену он нашёл через подругу её, Тамару. Тамара не стала скрывать, просто сказала адрес, коротко: «Улица Гагарина, дом двенадцать, квартира три». И добавила: «Только Витя, ты там полегче. Она не вернётся просто так».
Квартира на Гагарина оказалась небольшой, первый этаж, во двор. Лена открыла сама, через несколько секунд после звонка. Значит, ждала.
Она была в домашнем, в тех самых джинсах и тёмно-синем свитере, который Витя вообще не помнил. Выглядела спокойно. Не заплаканная, не взволнованная. Просто спокойная.
- Проходи, - сказала она.
В квартире был её шифоньер у стены, трюмо у окна, на подоконнике уже стояла герань в горшке. Её кастрюли в кухне. Её полотенца на крючке. За один день она сделала из чужой квартиры своё место. Это Витя заметил сразу, хотя не понял, как именно. Просто вот была её квартира, чувствовалась в ней Лена.
Они сели за маленький кухонный стол. Лена поставила чайник.
- Лен, - начал Витя. - Ты объяснишь мне хоть что происходит?
- Объясню. - Она сидела ровно, руки сложила перед собой на столе. - Я устала, Витя. Просто устала. Двадцать лет я жила в твоём расписании. Когда тебе удобно, тогда и праздник. Когда тебе удобно, тогда и поговорим. Я всегда ждала. С работы, с рыбалки, из гаража, из бани.
- Лен, ну я работал...
- Я знаю, что ты работал. - Голос у неё был ровный. - Ты добытчик, я тыл. Ты мне это говорил. Только тыл это не человек, Витя. Тыл это склад. А я человек.
- Лена.
- Я не хочу скандалить. Чувств нет, Витя. Пусто. Может, давно пусто, я просто не смотрела внутрь. А сейчас посмотрела.
Витя потёр лицо руками. За окном был двор, дерево с молодыми листьями, воробьи на ветке.
- Я исправлюсь. Хочешь, поедем на море? Я возьму отпуск, нормальный, не три дня, а две недели. Куда ты хочешь, туда и поедем.
- Мне не нужно на море.
- Куплю новую мебель. Ту, которую ты выбирала в каталоге, итальянскую. Ты же хотела.
Лена чуть качнула головой.
- Мне не нужна новая мебель, Витя. Мне нужна была жизнь. А я тебя двадцать лет ждала с работы и рыбалок.
Чайник закипел. Она встала, налила два стакана, поставила перед ним и перед собой. Сахар подвинула.
- Что я должен сделать? - спросил Витя. Тихо спросил.
- Ничего уже, Витя. Не потому что я злюсь. Просто всё. Кончилось. Понимаешь ты это или нет?
Он не понимал. Или понимал, но не хотел принимать. Это разные вещи.
Они ещё посидели немного. Витя пил чай и молчал. Лена молчала тоже. За окном листья двигались от ветра.
Когда он уходил, она сказала:
- Развод оформим спокойно. Без скандала. Квартиру тебе оставляю, мне не нужна.
Он стоял в дверях и смотрел на неё.
- Лен.
- Иди, Витя.
***
Прошёл месяц.
У Лены на Гагарина было теперь очень своё утро. Оно начиналось в половине восьмого, когда за окном ещё сизо и воробьи только начинали шуметь в ветках. Она вставала, ставила воду, умывалась холодной водой, что в прежней жизни никогда не делала, там всегда было тепло, там всегда был горячий кран. Здесь она почему-то привыкла к холодной. Бодрит.
Чай она заваривала себе, один стакан, с мятой. Садилась у окна. Во дворе уже ходили люди: бабушка с собакой, рыжим бассет-хундом с грустными ушами, мамаша с коляской, двое мужчин с папками, торопились куда-то. Лена смотрела и думала, что ничего особенного, обычный двор, обычные люди, а вот не скучно смотреть. Интересно.
Она похудела. Не специально, не на диете, просто стала есть по-другому: когда хочет, что хочет, сколько хочет. Никаких «котлеты заждались, ешь, остыло», никакого «опять без мяса, ты что». Если хотелось гречку с грибами в десять вечера, она варила гречку с грибами. Если не хотелось готовить, покупала готовый салат в магазине за углом и ела прямо из контейнера, стоя у раковины, как студентка. Это было смешно немного. И хорошо.
В бассейн она записалась на второй неделе. Подруга Тамара посоветовала, сказала, что там тётки нормальные, без снобства. Лена пришла на пробное занятие, постеснялась сначала, потом ничего, поплыла. Плавала она плохо, по-лягушачьи, но инструктор, молодая девушка по имени Света, сказала, что это не важно, главное двигаться. Лена двигалась.
После бассейна она шла пешком до дома, это было минут двадцать. По парку, мимо фонтана, который уже включили на лето. Она покупала кофе в бумажном стаканчике, там был маленький киоск с полосатым тентом, и шла, и смотрела на деревья, и думала о разном. Ни о чём конкретном. Просто думала.
На курсы она ещё не записалась, но лежал в ящике стола листок с расписанием. Рисование для взрослых, по средам и субботам. Она никогда не рисовала. Казалось, что это не для неё. Но вот почему-то взяла этот листок в библиотеке, куда зашла случайно, принесла домой. Листок лежал. Она его иногда доставала, смотрела.
Денег пока хватало: была небольшая накопленная сумма, та самая, из пакета, и мама помогала немного, хотя Лена не просила. Нина Сергеевна позвонила сама, сказала: «Возьми, не жди пока устроишься». Лена взяла. Работу она искала, спокойно, без паники. Есть один вариант в учреждении, архивариус, ей сказали что подходит, нужно подождать ответа.
Одиночество было другое, чем она думала.
Она всё время думала, что без человека рядом будет страшно, пусто, тоскливо. Что вечера будут долгими и тягучими. Но вечера оказались спокойными. Она читала. Давно не читала книги, всё некогда было, а тут взяла в библиотеке три штуки и читала по очереди. Смотрела кино, что хочет, не то, что хочет кто-то другой. Однажды просидела полночи за документальным фильмом про перелётных птиц и не пожалела.
По ночам она спала хорошо. Лучше, чем за последние несколько лет.
***
А в той квартире, на другом конце города, был Витя.
Он купил пельмени. Полуфабрикаты, в синей пачке, в магазине у дома. Пельмени он не варил никогда, всегда была Лена. Он помнил, что надо в кипяток, с солью, и мешать. Поставил кастрюлю. Которая осталась, одна, небольшая, та что варили для супа. Налил воды, дождался кипятка, высыпал пельмени.
Мешал. Смотрел в кастрюлю.
Пельмени разварились.
Он не знал, что надо мешать всё время и снимать пену. Или что-то такое. В итоге получилась каша, тесто слиплось, начинка вывалилась. Витя съел это, потому что есть было нечего, и пошёл в зал.
Сел на диван.
По телевизору шёл какой-то сериал. Он посмотрел минут десять, потом выключил. В тишине стало очень отчётливо слышно, что квартира пустая. Не просто тихая, а именно пустая, это разные ощущения. Когда Лена была дома и молчала, тишина была другой. Живой. А сейчас была мёртвая тишина.
Он встал, прошёлся по квартире. Зашёл на кухню, открыл холодильник, закрыл. Зашёл в спальню, постоял в дверях. Без её шифоньера там было странно, как будто комната стала больше, но при этом холоднее.
Ещё он заметил, что нет занавесок. В спальне и на кухне. Голые стёкла, и через них с улицы всё видно. Это его неожиданно раздражило. Надо купить занавески. Он не знал, какие, не знал, как выбирают занавески. Лена знала. Лена всегда знала эти вещи.
Ложки были. Ложки она не взяла. А вот большой половник, которым она всегда накладывала суп, не было. Он это обнаружил, когда пытался достать пельмени из кастрюли. Пришлось брать маленькую ложку.
На следующий день он позвонил маме. Своей, Галине Ивановне, семьдесят два года, живёт одна, звонить ей надо было давно. Она выслушала молча, потом сказала:
- Что значит «уехала»?
- То и значит.
- Витя, ты что натворил?
- Мам, ничего я не натворил. Просто уехала.
- Сами по себе не уезжают, Витя. - Голос у матери был сухой и точный, как всегда. - Я Лену знаю, она не истеричка. Если уехала, значит, было из-за чего.
- Мам, ну что ты сразу...
- Иди, Витя, и думай.
Галина Ивановна тоже отключилась.
Все куда-то спешили отключаться.
Витя ел в заводской столовой. Котлеты с пюре, компот. Еда была нормальная, не плохая, но пресная какая-то. Без запаха. У Лены на кухне всегда пахло. Пирогами в воскресенье. Луком в пятницу, когда жарила рыбу. Борщом по вторникам. Эти запахи были как расписание, как часы, как ориентир. По запаху он знал, какой день, который час.
А теперь в квартире ничем не пахло. Только немного пылью.
Он купил освежитель воздуха. Поставил на кухне. Пахнет лимоном, написано на баллончике. Пахло не лимоном, а химией. Он убрал его под раковину.
Прошло ещё две недели.
Витя уже немного приспособился. Покупал готовую еду, нашёл магазин с нормальными салатами. Научился варить яйца. Нашёл в шкафу старый термос и научился заваривать чай на ночь, чтобы утром было. Занавески купил, правда, первые попавшиеся, серые, плотные. Они были некрасивые, но закрывали окно.
Только иногда, вечером, он садился на кухне и не знал, что делать. Раньше в это время Лена могла позвать поужинать. Или они сидели, она что-то смотрела на телефоне, он тоже. Просто рядом. Рядом было само собой.
Сейчас было не само собой.
Один раз он купил торт. Просто так, в кулинарии у дома, медовик. Принёс домой, поставил на стол. Посидел, посмотрел на него. Съел один кусок. Остальное стояло в холодильнике четыре дня, потом засохло, он выбросил.
Серёга всё-таки позвонил, через три недели. Спросил, как дела. Витя сказал, нормально. Поговорили о работе, о машине, ни о чём конкретном. Серёга не спросил про Лену. Витя тоже не поднял тему. Разговор получился как будто между двумя малознакомыми людьми, которые ждут, когда можно вежливо распрощаться.
***
Телефон у Лены зазвонил в четверг, в половине одиннадцатого утра.
Она как раз пила чай и смотрела в окно. В парке уже зеленело по-настоящему, май был тёплый в этом году, листья развернулись рано. По дорожке парка ходили люди, кто-то с собакой, кто-то с коляской, кто-то просто так, как она сама ходила по утрам.
На экране светилось «Витя».
Она смотрела несколько секунд. Потом ответила.
- Да.
- Лен. - Голос у него был немного неуверенный, как у человека, который долго собирался с духом. - Как ты.
- Хорошо.
- Слушай, тут такое дело. Документы на машину. Я не могу найти, ты не знаешь где они?
Лена чуть помолчала.
- В бардачке, Витя.
- А, точно. - Пауза. - Я как-то не подумал.
В трубке тишина. Не неловкая, а просто тишина. Он не вешал трубку.
- Лен, - сказал он наконец. - Может, сходим куда-нибудь. Просто поговорить. Кафе то у парка, ты любила.
Лена смотрела в окно. Майское утро. Солнце уже поднялось, дворник метёт дорожку, листья трепещут, воробьи на скамейке, двое. Белый стакан с мятным чаем тёплый в её ладонях.
- Зачем, Витя? - сказала она спокойно. - Все слова уже закончились.
И положила трубку.
Она посидела ещё немного, допила чай. Встала, ополоснула стакан. Надела пальто, светло-серое, лёгкое, которое купила недавно, сама выбрала, никого не спрашивала. Взяла сумку.
Вышла.
***
Витя сидел на кухне.
Телефон лежал на столе. На экране тёмно. Он смотрел на него, потом поднял взгляд. В раковине стояла одна кружка. Его. Больше ничего.
Он сидел и думал, что можно купить новый диван. Можно заказать итальянскую мебель. Можно позвать Серёгу, и они будут сидеть вечером и смотреть футбол, как раньше. Всё это можно.
Только нельзя купить запах пирогов в воскресенье. И нельзя вернуть её шаги по коридору. Те тихие, мягкие шаги в тапочках, которые он слышал каждое утро двадцать лет и не замечал. Которые просто были. Как фон. Как воздух.
Пока воздух есть, его не замечаешь.
Солнце входило в кухонное окно, косо, по-утреннему. Витя не двигался. Серые занавески, которые он купил, висели криво, одна петля слетела. Надо поправить. Он поправит. Потом.
***
А Лена шла по парку.
Руки в карманах пальто. Под ногами светлая дорожка. Деревья кругом зелёные, свежие, как будто только сегодня придумали зелёный цвет. Пахло травой и немного водой, где-то рядом был пруд. Птицы шумели вверху.
Она шла и думала о чём-то. О рисовании, записаться всё-таки или нет. О маме, надо заехать в выходные. О книге, которую читала вчера и не дочитала, там был интересный поворот.
Она улыбалась. Не специально. Просто так, себе.
Просто шла и улыбалась.
Жизнь шла. И каждый в ней теперь жил ту, которую выбрал. Один выбрал тридцать лет рыбалки и понял это, когда стало поздно. Другая выбрала двадцать лет терпения и наконец выбрала что-то своё.
Никто не виноват. Или виноваты оба. Или это просто жизнь, которая так устроена, что иногда заканчивается не смертью, а тишиной в кухне и одной кружкой в раковине.
Лена дошла до пруда. Постояла, посмотрела на воду. Утки плыли медленно, степенно, никуда не торопились.
Потом она повернулась и пошла дальше.