Солнце Барселоны лилось с неба расплавленным золотом, отражаясь в мозаике Парка Гуэль.
Инна щурилась от яркого света, поправляя сползающую с плеча лямку легкого сарафана, и чувствовала себя абсолютно счастливой.
Рядом стоял Дмитрий, ее муж, и сосредоточенно пытался поймать в объектив телефона не ее, а причудливую ящерицу у их ног.
– Дим, ну сфотографируй меня, а не ящерицу! – капризно, но беззлобно попросила она. – Ящерица и в Московском зоопарке есть, а я тут… может, в последний раз.
– Ага, сейчас, – Дмитрий сделал пару кадров, потом опустил телефон и чмокнул жену в висок. – Ты у меня красивее любой ящерицы. Знаешь, как я рад, что мы вырвались? Работа, кредит, ремонт для мамы… Голова кругом шла. А тут – благодать.
– Отдых, он для того и нужен, – Инна взяла его за руку, и они пошли дальше по извилистой дорожке.
Мысль о ремонте для свекрови, Нины Петровны, кольнула, но растворилась в беззаботности отпуска.
Деньги, которые они откладывали три месяца на новую кухню для матери Дмитрия, лежали на отдельном счете и ждали своего часа.
Супруги планировали начать все, как только вернутся после отпуска. Они не знали, что в их собственную, выстраданную, обставленную с такой любовью квартиру в спальном районе Москвы уже полным ходом заселяются «незваные гости».
Ключей от квартиры было три комплекта. Один у них, один у родителей Димы на случай форс-мажора (протечка трубы или что-то с сигнализацией) и один запасной, который они держали в ящике на общей площадке. Обычная практика в их старом доме.
За день до возвращения супругов, когда они паковали чемоданы, накупив магнитиков и пару бутылок хереса, в квартире Нины Петровны раздался телефонный звонок.
– Ниночка, привет, это Зина, Зинаида! – голос дальней родственницы из Воронежа, троюродной сестры покойного мужа, гремел в динамике. – Слушай, мы тут с детьми в Москву на недельку собрались, культуру посмотреть! Думали в гостинице остановиться, да цены-то, сам знаешь… А у тебя квартира свободная?
У Нины Петровны была «двушка» в соседнем районе, но там как раз шел косметический ремонт, все было в пленке и краске.
– Зина, у ремонт в квартире, сама у подруги пока кантуюсь, – сокрушенно ответила Нина Петровна, но в голове у нее уже созрел план. Гениальный, как ей казалось. – Но у сына с невесткой квартира пока пустует! Они в Испании, через два дня должны вернуться. А что, если вы у них поживете? Только до их приезда, пару ночей. Приберетесь заодно, за квартирой присмотрите. Идеально же!
– Ой, да удобно ли? – засомневалась Зинаида. – А они не будут против? Потом вдруг недовольства возникнут?
– Да что ты! – отмахнулась Нина Петровна, у которой слово «нет» в лексиконе по отношению к ее решениям отсутствовало напрочь. – Они мне всем обязаны. Дима без меня бы ни за что не выучился, квартиру эту мы с отцом помогали покупать. Это и моя квартира тоже. Приезжайте.
Она даже не думала звонить сыну. Зачем? Это же помощь. Да и невестка, Инна, вечно со своими правилами. «Не влезай в наши вещи», «Не приходи без звонка». Еще чего! Мать есть мать.
И вот, в то время как Инна с Дмитрием предвкушали вечерний перелет, в их спальне уже прыгали на кровати двое чужих детей: девятилетний Коля и семилетняя Алиса.
Зинаида, устав с дороги, разбирала сумки на кухне, параллельно рассказывая кому-то по телефону, какие хорошие люди ее приютили.
– Алло, Сереженька, мы у родственников остановились! Да не стесняемся никого, квартира шикарная! Завтра в Кремль пойдем. Дети, тише вы! Не балуйтесь!
Однако дети ее не слышали. Коля нашел в ящике стола набор профессиональных маркеров для ткани, которые Инна берегла для своего хобби – росписи футболок. Алиса тащила из шкафа красивые платья, чтобы померить.
– Коль, смотри, как круто! – завопила девочка, накидывая на плечи легкое шелковое платье цвета фуксии. – Я как принцесса!
– А я сейчас замок нарисую! – Коля уже вовсю выводил кривые линии на стене за изголовьем кровати, той самой, которую Инна специально красила в сложный серо-голубой оттенок.
Зеркало в ванной, огромное, в полстены, стало жертвой неосторожного броска пластмассовой машинки.
Нина Петровна приехала к ним на следующий день, привезла гостинцы и, увидев бардак, только всплеснула руками.
– Зина, ну что же ты за детьми не смотришь! – воскликнула она, заметив художества на стене.
Сердце ее кольнуло, но не стыдом перед сыном, а досадой – как теперь все объяснять?
– Ой, Нина, да это же дети! – отмахнулась Зинаида. – Краска, подумаешь! Мы же город посмотреть приехали, а не убирать. Купите банку краски, закрасите. А платья эти… Ну, Алиске очень понравились, прям как влитые. Мы их с собой заберем? Не жалко же для ребенка?
Нина Петровна замялась, но скандалить с родственницей не хотелось. Она взяла тряпку и кое-как попыталась стереть маркер, но только размазала.
В душе росла тревога. Однако признать свою ошибку, позвонить сыну и сказать, что она самоуправно впустила в их дом чужих людей, которые все испортили, это было выше ее сил. Она решила, что все как-нибудь само утрясется.
Дмитрий и Инна вернулись поздним вечером. Уставшие, счастливые, предвкушая душ и свою кровать.
Лифт в их доме не работал, и они пешком поднялись на свой седьмой этаж, таща чемоданы.
Открыв дверь своим ключом, они сразу почувствовали запах немытых тел, жареной картошки и дешевых сигарет, хотя в их квартире никогда не курили.
Инна замерла на пороге. В прихожей валялись чужие кроссовки, детские куртки, зонт, которого у них не было. Из глубины квартиры доносился звук телевизора.
– Дима… – прошептала Инна, чувствуя, как внутри все холодеет.
Дмитрий, ничего не понимая, прошел вперед и толкнул дверь в спальню. Картина, представшая перед ними, была сюрреалистичной и чудовищной.
На их кровати, на их любимом белье, которое Инна купила в прошлом месяце, в обнимку с подушками спали двое чужих детей.
Стена за кроватью была разрисована корявыми фигурами, монстрами и цветочками.
Пол был усыпан фантиками, огрызками и ватными палочками. Зеркало на шкафу было разбито.
В ванной, куда заглянула Инна, зеркало отсутствовало – осколками его валялись в раковине.
Инна почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Ей показалось, что она сейчас упадет в обморок.
Ощущение было такое, будто не квартиру, а ее саму, ее душу, осквернили, истоптали грязными сапогами. Из кухни вышла заспанная Зинаида в халате Инны.
– О, а вот и хозяева! А мы вас не ждали так рано! – радостно воскликнула она, будто они вернулись из магазина, а не из-за границы. – А Нина Петровна говорила, вы только завтра будете. Ну, проходите, чего встали? Мы тут немного пошумели, конечно, но вы не серчайте, дети же!
Инна открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Она просто стояла, вцепившись рукой в косяк двери, и смотрела на свое платье цвета фуксии, которое небрежно болталось на спинке кухонного стула, испачканное чем-то бурым.
– Кто вы такие? – тихо, страшным голосом спросил Дмитрий. – И как вы здесь оказались?
– Так Нина Петровна, мама твоя, пустила, – Зинаида ничуть не смутилась. – Мы же родня, с Воронежа. Сказала, поживите, пока никого нет, столицу посмотрите. А что такого? Добро же люди делают.
– Убирайтесь, – сказала Инна. Голос ее сорвался на крик. – Немедленно убирайтесь из моей квартиры!
Дети проснулись и начали реветь. Зинаида надулась, начала собирать вещи, бормоча что-то о «неблагодарных москвичах» и «понастроили хоромы, а души нет». Через полчаса они ушли, хлопнув дверью.
Инна и Дмитрий остались одни посреди этого погрома. Женщина села прямо на пол в прихожей и разрыдалась.
Дмитрий заметался по квартире. В спальне, помимо разрисованных стен, он обнаружил, что матрас на кровати был мокрым и источал отвратительный запах.
Он заглянул в шкаф. Не хватало не только платья Инны, но и его новых джинсов, и двух свитеров.
– Инна, – позвал он глухо. – Они еще и вещи наши сперли.
Тут же зазвонил телефон. На экране высветилось «Мама». Дмитрий взял трубку. Еще не сказав ни слова, он услышал визгливый голос Нины Петровны:
– Дима! Что же вы творите? Выгнали людей среди ночи? Зинаида мне сейчас звонила, рыдает! У них ребенок маленький, простудиться мог! Совсем совесть потеряли? Я для них как лучше хотела, а вы!..
– Мама, замолчи, – перебил ее Дмитрий. Спокойно, но так, что Инна перестала всхлипывать и подняла голову. – Ты дала ключи от нашей квартиры чужим людям. Не спросив нас. Они разрисовали стены, разбили зеркало, украли наши вещи. У нас в кровати лужи детской мочи.
– Да ладно тебе, подумаешь, беду наводишь! – голос матери тут же сменился с агрессивного на оборонительно-плаксивый. – Вещи вернут! Подкрасите стены! Краску купите, я заплачу. Я тебе жизнь дала, а ты из-за какой-то краски…
– Какая же ты… – выдохнул Дмитрий и сбросил звонок.
Он подошел к жене, сел рядом, обнял ее. Они сидели на полу в разоренной прихожей и молчали. Потом Инна подняла на него заплаканные глаза.
– Дим, я хочу заявить на эту твою родственницу за кражу. И на мать твою – за незаконное проникновение. Ключи были только у нас и у нее по договоренности. Это самоуправство.
Дмитрий помолчал. Он представил себе это: вызов полиции, допросы, мать в отделении, позор на весь район. С одной стороны, они были абсолютно правы. С другой…
– Инна, давай без полиции, – устало попросил он. – Я не смогу. Просто не смогу. Это же мать. Как я буду потом, если ее потащат в участок? Она старая, больная. Давай решим по-другому.
Инна хотела закричать, что никакая она не старая и не больная, а просто наглая и беспринципная, но увидела в глазах мужа такую боль, что слова застряли в горле.
– Хорошо, – тихо сказала она. – Без полиции. Но тогда по-моему.
На следующее утро они поехали в банк. С того самого счета, где лежали деньги на ремонт кухни для Нины Петровны, они сняли все до копейки.
Суммы должно было хватить на новый матрас (старый пришлось выбросить, пятна не выводились), на зеркало в ванную, на перекраску стен, на покупку новых штор взамен испорченных и на пару новых платьев для Инны.
Дмитрий позвонил матери и сухо сообщил, что их «подарок» аннулирован, ежемесячная помощь, которую они переводили ей уже два года, прекращается на неопределенный срок, а ключи он заберет сегодня вечером. Скандал был такой, что, наверное, соседи сверху все слышали.
– Ты меня куска хлеба лишаешь! Эгоисты! – голосила Нина Петровна в трубку так, что Дмитрию пришлось отодвинуть телефон от уха. – Я для вас всю жизнь, а вы… Да как ты смеешь! Я мать! Я тебя родила!
– Вот именно, мать, – устало ответил Дмитрий. – Поэтому мы и не идем в полицию. Запомни это. Скажи спасибо Инне.
Нина Петровна бросила трубку. А через день началась настоящая война. Она обзвонила всех родственников в радиусе трех областей.
Везде женщина представляла себя жертвой, а невестку – монстром, который настраивает сына против матери и оставляет ее, больную старуху, умирать с голоду.
Троюродные сестры, двоюродные племянники, соседи по даче – все были оповещены о черствости и эгоизме молодых.
– Представляешь, Люба, – жаловалась она подруге по телефону, – они деньги, которые мне обещали, на свои прихоти потратили! А я ведь для них старалась, квартирку им помогала покупать. Дима без меня бы нищий был! А эта выдра ему в уши дует.
Кто-то сочувственно вздыхал, кто-то отмалчивался, зная крутой нрав Нины Петровны.
Инна сначала переживала, плакала от несправедливости, но потом ей стало все равно.
Когда они с Димой красили стены в спальне, выбирая новый, еще более красивый оттенок, она поймала себя на мысли, что чувствует странное облегчение.
Ремонт в их квартире шел две недели. Они купили новый матрас – ортопедический, дорогой, повесили зеркало.
Инна постирала все вещи и тщательно перебрала гардероб. Денег на помощь свекрови больше не было, да и желания – тоже.
Однажды вечером, когда они пили чай на новой кухне, Дмитрий посмотрел на жену и сказал:
– Ты знаешь, у меня правда глаза открылись. Я всю жизнь думал: мама, она святая, она для меня все. А она… она нас за вещи считает. Ей главное, чтобы ее воля была. Спасибо тебе, что ты есть. И спасибо, что не потащила нас в тот раз в полицию. Я бы этого не вынес.
Инна улыбнулась и погладила его по руке.
– Я тебя люблю. А твоя мама… Пусть бегает. Ей не стыдно, а нам уже не больно. Мы свой дом отстроили заново.
За окном шумел вечерний город, а в их квартире было чисто, пахло свежей краской и покоем.
Впервые за долгое время между ними не было недомолвок, не было чувства вины перед матерью, не было этой тяжелой обязаловки.
Нина Петровна пыталась дозвониться еще несколько раз, но Дмитрий брал трубку все реже, а когда брал – разговоры были сухими и короткими.
Он поставил условие: либо мать признает свою ошибку и извиняется перед Инной, либо общения не будет.
Гордость Нины Петровны оказалась сильнее потребности в помощи и, как ни странно, сильнее любви к сыну.
Она выбрала роль обиженной и обозленной старухи, рассказывая всем, какой неблагодарный вырос сын и какая стерва-невестка его окрутила.
А в спальне Инны и Дмитрия на стене, там, где когда-то были детские каракули, теперь висела большая фотография из Барселоны: двое счастливых людей на фоне мозаичного дракона.