Осень в тот год в Светлые Ключи пришла нежданно-негаданно. Еще вчера солнце золотило макушки берез, что стеной стояли вдоль единственной деревенской улицы, а сегодня ветер погнал с севера тяжелые, свинцовые тучи, и зарядил дождь — нудный, холодный, насквозь пробирающий.
Марфа Игнатьевна Корсакова возилась в сенях, перебирая картошку для зимнего хранения. Работа привычная, можно сказать, на автомате. Руки сами делали свое, а мысли витали далеко. Все последние дни она места себе не находила. Дочка Алевтина, старшенькая, приехала на побывку из города, да не одна, а с женихом своим, Глебом. И вроде бы радоваться надо — жених видный, при должности, с подарками приехал, с уважением. Да только чуяло материнское сердце неладное. Тоненькая стала Аля, бледная, под глазами тени, и на еду не смотрит, морщится. А вчера Марфа случайно услышала, как дочку мутит поутру в уборной. Сомнений не оставалось — беременна дочь.
И вот сейчас, сидя в сенях над россыпью клубней, Марфа лихорадочно соображала, как завести тот самый разговор. Аля же молчит, виду не подает, будто так и надо.
Тут-то скрипнула калитка. Марфа подняла голову и увидела соседку, Клавдию Степановну, которую за глаза все звали Клавой-почтальоншей, хоть почту она разносила редко, а больше любила разносить сплетни. Фигура ее, закутанная в несколько кофт и огромный платок, напоминала капустный кочан на тонких ножках. Клава шла, озираясь по сторонам, и цепко, по-сорочьи, вертела головой, высматривая, не случилось ли чего нового.
Марфа вздохнула. Только этой балаболки для полного счастья не хватало. Но соседка уже шустро прошмыгнула в калитку и, не дожидаясь приглашения, взлетела на крыльцо, шлепая по мокрым доскам старыми калошами.
— Марфа Игнатьевна, добрая ты душа, — запричитала Клава еще с порога, отдуваясь и крестясь на темный угол. — Ну и погодка, Господи прости, чисто с печи не слезай! А я к тебе с утречка-то, думаю, дай забегу, может, молочка парного попрошу, внучку-то моему, Петеньке, для сугреву. А тут гляжу — ты в сенях сидишь. Трудишься, значит?
— Здравствуй, Клавдия, — сухо ответила Марфа, не поднимаясь с низенькой скамеечки. — Молоко надо — зайди к вечеру, подою корову, отолью. А сейчас не до тебя.
— А чего это ты не в духах? — Клава моментально уловила недовольство в голосе соседки и сделала стойку, как охотничья собака. — Аль приключилось чего? Слышь, я вчерась видела, как Аля ваша с Глебом к речке ходили, а она вся закутанная, хоть и тепло вроде было. Не хворает ли девка?
— Здорова твоя Аля, — отрезала Марфа, понимая, что Клава уже взяла след.
— А чего ж такая бледная? — не унималась Клава. — Я у своих ворот стояла, видала. Идет и держится за забор, словно море внутри плещется. Ох, девки нонче пошли хлипкие, не то что мы в их годы. Мы-то и в поле, и в доме, и детей рожали — и ничего, не нюхали, не падали.
Марфа сжала губы в тонкую нитку. Знала она эту манеру Клавдину — сначала о здоровье спросит, потом о погоде, а потом так ловко подведет, что и не заметишь, как все семейные тайны выложишь.
— Ты за своим внуком следи, Клавдия, — как можно спокойнее сказала Марфа. — А за моими детьми я сама пригляжу.
— Да я что, я ничего, — Клава примирительно подняла пухлые ладошки, но глаза ее горели неутоленным любопытством. — Я ж по-соседски, по-доброму. Дай, думаю, зайду, спрошу, может, помощь какая нужна. Мы ж люди свои, деревенские. Не чужие.
В этот момент дверь из горницы отворилась, и на пороге появилась Аля. Она была в длинном домашнем платье, которое мешковато висело на ее и без того худенькой фигуре. Под глазами залегли синие тени, но глаза — большие, серые, в мать — смотрели ясно и даже с каким-то вызовом.
— Мам, я чайник поставила, будешь чай? — спросила она и, увидев Клавдию, слегка поморщилась. — Здравствуйте, Клавдия Степановна.
— Ой, Алечка, здравствуй, красавица! — всплеснула руками Клава. — А я тут с твоей матерью беседую. Смотрю, похудела ты, девонька. Городская жизнь-то не сахар, видать? Может, в деревню вернешься? У нас воздух вон какой, парной!
— Спасибо, мне и в городе хорошо, — Аля говорила тихо, но твердо.
Клава окинула ее цепким взглядом с ног до головы. Марфа внутренне сжалась. Она почти физически чувствовала, как соседка считает, взвешивает, сопоставляет факты: бледность, тошнота по утрам, свободное платье, приезд жениха…
— Ох, девки, — Клава театрально вздохнула, — а я пойду, пожалуй. Петька мой один дома, не дай бог проснется, упадет с печки. Вечером зайду за молочком-то, Марфа Игнатьевна. А ты, Аленька, поправляйся, кушай хорошо, яйца там, творожок. Для здоровья оно самое первое дело.
Она уже почти спустилась с крыльца, но вдруг остановилась и, обернувшись, как бы между прочим бросила:
— А вы бы, девоньки, не прятались. Что уж там. Все там будем. Рано или поздно. — И, не дожидаясь ответа, засеменила к калитке, ловко перепрыгивая лужи.
Марфа с Алей переглянулись. В воздухе повисла тяжелая тишина.
— Мам, я не могу больше, — вдруг выдохнула Аля, и голос ее дрогнул. Она прижалась спиной к дверному косяку, словно ища опоры. — Я ей сейчас в лицо хотела сказать, чтобы не шныряла тут!
— А толку? — Марфа поднялась со скамейки, отряхнула фартук от земли. — Она свое дело сделала. Накаркала. Теперь до вечера по всей деревне разнесет. Вопрос только — что именно.
— А что именно? — Аля вскинула на мать глаза, полные то ли страха, то ли отчаяния. — Ты ведь все равно узнаешь. Я сама хотела тебе сказать. Я… мы… Глеб и я… У нас будет ребенок.
Слова повисли в сыром воздухе сеней. Где-то за стеной глухо мыкнула корова, сорвалась с цепи собака и залилась лаем на проезжающую мимо телегу. А в сенях стояла звенящая тишина.
Марфа медленно выдохнула, хотя внутри у нее все сжалось в тугой узел. Она подошла к дочери и взяла ее холодные руки в свои, шершавые от работы.
— Я знаю, дочка, — тихо сказала она. — Я уже несколько дней знаю.
Аля вздрогнула, дернулась, хотела что-то сказать, но губы ее предательски задрожали, и она разрыдалась, уткнувшись лбом в материнское плечо.
— Мамочка, прости меня! Я не знаю, что делать! Я боюсь! Я ничего к нему не чувствую! — слова вырывались из нее всхлипами, перемежаясь с рыданиями. — Глеб говорит — рожать, мы поженимся, все хорошо. А я… я смотрю на себя в зеркало и вижу урода! А внутри он толкается, и мне кажется, что там чужой, чужой! Что со мной не так, мама? Почему все бабы радуются, а я хочу сбежать на край света?
Марфа гладила дочь по спине, по спутанным волосам, чувствуя, как дрожит ее худенькое тело. Сердце разрывалось на части.
— Тш-ш-ш, тихо, тихо, Аленька, — шептала она. — Не кори себя. Это гормоны играют, страх. Ты просто устала, накрутила себя.
— Нет, мама! — Аля отстранилась, вытирая мокрое лицо ладонями. — Ты не понимаешь! Я его не люблю! Этого ребенка! Я знаю, я плохая, я чудовище, но я ничего не могу с собой поделать! Я думала — уйду в роддом и оставлю там. Сдам в дом малютки. Не мучайся, мол, и сама не мучайся. Не нужен он мне! Совсем не нужен!
Марфа покачнулась, будто от удара. Она смотрела на дочь и видела перед собой не взрослую женщину, а ту самую маленькую девчонку, что когда-то бегала босиком по лужам и просила куклу. Только сейчас у этой девчонки в глазах была такая пустота, что Марфе стало по-настоящему страшно.
— Как это — не нужен? — тихо переспросила она. — Аля, опомнись. Это же дитя. Твое дитя.
— Да какое мое? — Аля почти выкрикнула это и тут же зажала рот рукой, будто испугавшись собственных слов. Но потом, словно решившись, заговорила снова, глухо, отрывисто: — Ты знаешь, как это вышло? Мы пошли на день рождения к его другу. Я напилась. Он напился. Я ничего не помню, мама. Помню только, как проснулась утром, а он рядом, и голова трещит, и стыдно так, что сквозь землю провалиться хотелось. А он сказал: «Ну, поженимся теперь, раз так». Представляешь? Не спросил, хочу ли я, люблю ли я его. Просто поставил перед фактом. И я поверила, что это выход. А когда узнала про ребенка, он обрадовался. Сказал, что это судьба, что надо рожать. А меня чуть не вывернуло от его слов. Я на него смотрю и вижу чужого дядю, который случайно оказался рядом. И ребенок внутри — тоже чужой. Он не от любви, мама. Он от пьянки и дурости. За что я должна его любить?
Марфа слушала и молчала. Она вспомнила свою молодость, своего Гришу, как они ждали первенца, как она светилась от счастья. И эта разница между ее опытом и тем, что сейчас творилось с дочерью, была такой огромной, что Марфа на миг растерялась. Она не знала, какие слова подобрать, чтобы дочь очнулась.
— А Глеб знает, что ты так думаешь? — спросила она наконец.
— Я пыталась ему сказать, — Аля горько усмехнулась. — А он не слышит. Он уже квартиру в городе присматривает, коляски выбирает, имена придумывает. Для него это игра в семью. А для меня… Мам, я просыпаюсь по ночам в холодном поту. Мне снится, что я рожаю это, а оно… оно не плачет, не дышит, просто лежит и смотрит на меня пустыми глазами. И я просыпаюсь с мыслью: слава богу, это сон. А потом вспоминаю, что оно там, внутри, живое, и мне становится дурно.
Марфа перекрестилась.
— Господи, прости нас грешных. Аля, девочка моя, может, тебе к врачу сходить? Поговорить? У нас Петр Ильич в больнице, старый, мудрый, он много чего видел.
— К врачу? — Аля горько усмехнулась. — Чтобы он мне сказал, какая я чудовище? Нет, мама. Я сама решила. Рожу и оставлю. Пусть забирают. В детдоме таких много, одним больше, одним меньше. А я уеду далеко, начну новую жизнь. Глебу скажу, что ребенок умер. Он не узнает.
Марфа побледнела. Она схватила дочь за плечи и встряхнула:
— Аля, опомнись! Ты что говоришь? Это же грех! Это дитя не виновато, что вы с Глебом дураки! А ты хочешь его жизни лишить? Да как у тебя рука поднимется?
— А что мне делать? — Аля вырвалась. — Я его не люблю! Я себя ненавижу за это, но ничего не могу поделать! Ты думаешь, мне легко? Я каждое утро просыпаюсь и молюсь, чтобы это оказалось сном. Я на живот боюсь смотреть, потому что мне кажется, что там опухоль, а не ребенок. Я знаю, что я плохая. Но я не могу себя заставить чувствовать то, чего нет!
Она замолчала, тяжело дыша. За окном шумел дождь, по стеклу стекали мутные струи. Марфа стояла, опустив руки, и чувствовала, как уходит земля из-под ног.
— Ладно, — сказала она наконец устало. — Не будем сейчас. Ты успокойся, умойся. Скоро Глеб с работы приедет, не надо ему показывать такое лицо.
— Глеб… — Аля скривилась. — Хорошо, мам. Я пойду.
Она ушла в дом, а Марфа еще долго стояла в сенях, глядя на дождь. Потом медленно опустилась на скамейку, закрыла лицо руками и заплакала. Плакала она беззвучно, только плечи вздрагивали. Она вспомнила, как хоронила мужа, как поднимала детей одна, как ночами не спала, работала, чтобы выучить Алю в городе. И вот теперь дочь, ее гордость и надежда, говорит такие страшные вещи. Где она ошиблась? Где недоглядела?
Вечером, когда стемнело, приехал Глеб. Он был мокрый, замерзший, но веселый. В руках держал большую коробку конфет и какой-то сверток.
— Аля, смотри, что я купил! — крикнул он с порога. — В райцентре был по делам, заодно зашел в детский магазин. Прикинь, нашел классный плед, мягкий такой, и распашонки. Маленькие совсем, смешные. Глянь!
Он развернул сверток, и на свет появились крошечные голубые распашонки с зайчиками. Аля взглянула на них, и ее передернуло. Она резко отвернулась к окну.
— Глеб, убери это, — глухо сказала она. — Не надо.
— Чего не надо? — не понял он. — Ты чего? Смотри, какие милые. Нашему пацану в самый раз.
— Откуда ты знаешь, что пацан? — Аля обернулась, и в глазах ее стояла такая злость, что Глеб попятился. — Может, девка. А может, вообще никто. Убери, говорю. Не хочу я на это смотреть.
Глеб растерянно заморгал. Он посмотрел на Марфу, ища поддержки, но та лишь покачала головой: не трогай, мол.
— Ладно, — Глеб аккуратно сложил распашонки обратно в пакет. — Ты чего такая нервная? Устала? Или живот болит? Может, к врачу сходить?
— Ничего у меня не болит, — отрезала Аля. — Иди мой руки, ужин на столе.
Она вышла из горницы, оставив Глеба в недоумении. Тот повертел пакет в руках и положил на комод.
— Марфа Игнатьевна, что с ней? — спросил он тихо. — Она последнее время сама не своя. Может, я что не так делаю?
— Ничего, Глеб, — вздохнула Марфа. — Пройдет. Тяжело ей. Ты не дави на нее. Само все образуется.
Но сама она в это не верила. Она видела глаза дочери, и в них не было ничего, кроме пустоты.
Ночью Аля лежала на кровати и смотрела в потолок. Глеб спал рядом, посапывая. Она слушала дождь за окном и думала о том, как убежать. Завтра же. Утром встать, собрать сумку, уехать на автобусе в город, в общежитие. А там будь что будет. Родит и уйдет. Пусть забирают. Она не сможет. Не сможет смотреть на это существо, которое уже сейчас, по ночам, толкается изнутри, напоминая о себе. Каждое его движение — как укор.
Она прижала ладони к животу и почувствовала слабый толчок. И в который раз ее передернуло от отвращения.
— Замолчи, — прошептала она в темноту. — Замолчи и убирайся. Ты мне не нужно.
В соседней комнате Марфа не спала. Она сидела на кровати и смотрела на фотографию мужа, что висела на стене.
— Гриша, — шептала она. — Что нам делать? Аля наша с ума сходит. Я не знаю, как ей помочь. Ты бы придумал что-нибудь, ты всегда умел. Помоги, Гришенька. Не дай нам пропасть.
Фотография молчала. Только дождь стучал по крыше, и где-то далеко взвыла собака.
Аля закрыла глаза. Перед ней стояла картинка: она выходит из роддома, легкая, свободная, и идет по городу, ни о ком не думая. Хорошая картинка. Только почему-то внутри, вместо облегчения, все равно было пусто. Но она гнала эту пустоту прочь. Главное — не смотреть назад. Главное — не думать. А там видно будет.
Утро выдалось серым и промозглым. Дождь закончился еще затемно, но небо оставалось тяжелым, низким, и воздух стоял сырой, пропитанный запахом прелой листвы и дыма из печных труб. Аля проснулась рано, когда Глеб еще спал. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и слушала тишину. Вчерашний разговор с матерью тяжелым камнем лежал на душе. Но решение ее не изменилось. Уехать. Как можно скорее.
Она бесшумно оделась, накинула старую материну кофту, которая давно висела в сенях на гвозде, и вышла во двор. Ноги сами понесли к колодцу — хотелось умыться холодной водой, согнать с лица остатки ночного кошмара. Ей снова снился тот же сон: пустой роддом, чужие стены и тишина.
У колодца уже собрались бабы. Тетя Зоя из дома напротив, вечно суетливая и шумная, гремела ведрами. Рядом с ней стояла Нинка-доярка, женщина грузная и незлая, и, конечно, Клавдия Степановна собственной персоной. Клава, завидев Алю, сразу оживилась, замахала руками, будто не они вчера расстались.
— А вот и Аленька наша! — запела она. — Легка на помине! А мы тут про тебя говорим. Как спалось-то, милая?
Аля промолчала. Она подошла к колодцу, взялась за цепь, чтобы достать воды, но тетя Зоя уже суетилась рядом:
— Да ты чего, дочка, дай я тебе помогу. Тяжело тебе сейчас, поди. Вон живот-то уже видать, хоть и прячешь под кофтой.
Аля дернулась, будто ее ударили. Она машинально запахнула кофту плотнее, но было поздно. Все уже смотрели. Глаза у Клавы горели таким нездоровым любопытством, что Але захотелось провалиться сквозь землю.
— Ничего не тяжело, — отрезала Аля. — Я сама.
Она с силой дернула цепь, ведро загремело, ударяясь о сруб, и пошло вниз.
— Ты чего грубишь-то? — обиженно протянула тетя Зоя. — Я ж от души. Вон, пирожков напекла с утра, картошкой да лучком. Может, угостишься? Тебе сейчас кушать надо, силы копить.
Она протянула Але узелок с еще теплыми пирожками. Аля посмотрела на эти пухлые румяные бока, и ее снова передернуло. Запах жареного лука, обычно такой вкусный, сейчас ударил в нос остро, тошнотворно. Она почувствовала, как к горлу подкатывает дурнота.
— Уберите, — глухо сказала она, отворачиваясь. — Не хочу.
— Да как это не хочешь? — всплеснула руками тетя Зоя. — Ты ж дите носишь! Ему надо! Ты о себе не думаешь, так о ребеночке подумай!
— Я сказала, не хочу! — выкрикнула Аля, чувствуя, что еще секунда — и ее вырвет прямо здесь, на глазах у всех.
Она рванула цепь, вытащила ведро, плеснула ледяной водой в лицо и, не оборачиваясь, бросилась обратно к дому. Сзади слышался причитания тети Зои и торжествующий шепот Клавы:
— Я ж говорила, девка совсем с приветом. Глебку-то жалко, парень хороший, а она... Ох, не к добру это.
Марфа встретила дочь на крыльце. Она слышала всё — окна были открыты. Лицо у нее было серое, усталое.
— Зачем ты с ними так? — тихо спросила она. — Тетя Зоя добрая баба, от души хотела.
— Не лезь, мама, — Аля прошла мимо, в дом. — Все лезут. Каждому дело есть до моего живота. Сил нет.
Она скрылась в горнице, хлопнув дверью. Марфа постояла на крыльце, глядя вслед соседкам, которые всё еще толпились у колодца, потом вздохнула и пошла в дом. На душе было муторно. Она знала, что Клава уже разнесет новость про Алину грубость по всей деревне. И про живот, конечно, тоже. Теперь уже не спрячешься.
Но размышлять было некогда. Марфа решилась. Еще вчера, после того страшного разговора с дочерью, она поняла, что сама не справится. Нужна помощь. И не какая-нибудь, а толковая. Она подошла к старому телефонному аппарату, что висел в прихожей, покрутила диск и набрала номер.
— Петр Ильич? — заговорила она негромко. — Это Корсакова Марфа. Извиняй, что рано. Ты сегодня на месте будешь? Дело есть. Не по телефону. Приезжай, пожалуйста, как сможешь. Дочка у меня... того... Беременная она. И сама не своя. Помоги, Христа ради.
Выслушав ответ, она положила трубку и перекрестилась на икону в углу. Хоть бы услышал, хоть бы помог.
Глеб проснулся ближе к обеду. Он вышел к столу, зевающий, лохматый, и удивленно посмотрел на пустые тарелки.
— А чего не завтракаем? — спросил он.
— Обед скоро, — буркнула Аля, сидящая у окна. — Я не голодна.
— А я голоден, — Глеб почесал затылок и полез в холодильник. — Слушай, Аля, может, сходим куда? Погода вроде разгуляется. Посмотрим деревню твою, я толком и не видел ничего.
— Идти некуда, — не оборачиваясь, ответила Аля. — Сиди дома.
Глеб хотел что-то возразить, но встретился взглядом с Марфой, и та едва заметно покачала головой: не трогай, мол. Глеб вздохнул, наскоро перекусил холодцом, оставшимся с вечера, и уселся с телефоном. Тишина в доме стояла тяжелая, давящая.
Часа через два за окном послышался шум мотора. Старый зеленый «уазик» с красным крестом на боку, дребезжа и подпрыгивая на ухабах, подъехал прямо к калитке. Из машины выбрался Петр Ильич — высокий, сутулый старик в очках с толстыми линзами и в старом, застиранном халате, надетом поверх фуфайки.
Марфа выскочила навстречу.
— Петр Ильич, слава тебе господи! Заходи, заходи быстрее.
Врач кряхтя поднялся на крыльцо, вытер ноги о половик и прошел в дом. Аля, увидев его, напряглась. Она знала Петра Ильича с детства — он лечил ей ангины, вытаскивал занозы, ставил уколы. Но сейчас его визит не сулил ничего хорошего.
— Здравствуй, Алевтина, — сказал Петр Ильич, присаживаясь на табурет и тяжело дыша. — Давно не виделись. Вон какая выросла, невеста.
— Здравствуйте, — тихо ответила Аля, не поднимая глаз.
— Петр Ильич, может, чайку? — засуетилась Марфа. — Самовар поставим, пирожки у тети Зои есть, я сбегаю.
— Не надо чайку, Марфа Игнатьевна, — остановил ее врач. — Я по делу. Ты позвала — я приехал. Алевтина, пойдем-ка со мной в фельдшерский пункт. Посмотрю тебя, послушаю. Давно у врача была?
Аля вскинула голову, взглянула на мать с укором.
— Ты позвала?
— Позвала, дочка, — твердо сказала Марфа. — Хватит прятаться. Надо, так надо.
— Не пойду, — Аля вцепилась в подоконник. — Не надо меня смотреть. Я здорова.
— А кто говорит про здоровье? — Петр Ильич поправил очки и посмотрел на Алю внимательно, изучающе. — Ты, девонька, на себя в зеркало давно смотрела? Здоровая, говоришь? Под глазами круги, губы кусаешь, руки трясутся. Какое ж это здоровье? Пойдем, не упрямься. Я не кусаюсь. Просто поговорим.
В голосе его было столько спокойной уверенности, что Аля вдруг сдалась. Ей стало все равно. Пусть смотрит, пусть слушает. Хуже уже не будет.
— Ладно, — сказала она и поднялась. — Идемте.
Они вышли вдвоем. Глеб хотел увязаться, но Марфа остановила:
— Посиди. Без тебя разберутся.
В фельдшерском пункте пахло лекарствами, хлоркой и еще чем-то старым, больничным. Петр Ильич усадил Алю на кушетку, сам сел напротив за стол.
— Ну, рассказывай, — сказал он просто. — Как чувствуешь себя? Не вообще, а конкретно. Что болит, что не болит, что снится.
Аля пожала плечами.
— Ничего не болит. Устала просто. И тошнит по утрам.
— Токсикоз, — кивнул врач. — Это нормально. У многих бывает. Срок какой?
— Пять месяцев, — тихо ответила Аля.
— Пять месяцев, а живот еле видно. Худая ты очень. Ешь плохо?
— Ем, когда могу.
Петр Ильич вздохнул, снял очки, протер их платком.
— Аля, я тебя с пеленок знаю. Ты всегда девка была упрямая, себе на уме. Но сейчас я вижу — не упрямство это. Что-то другое. Ты мать слушала, что ли, когда она по телефону причитала? Она за тебя боится. И я, если честно, тоже начинаю бояться. Что у тебя в голове творится?
Аля молчала, глядя в пол.
— Ладно, — Петр Ильич поднялся. — Давай послушаем, что там у тебя внутри.
Он достал старый деревянный стетоскоп, длинную трубку с раструбом на конце. Аля послушно задрала кофту и майку, открыв бледный, чуть округлившийся живот. Врач приложил раструб к коже и замер, вслушиваясь.
Аля смотрела в окно, на серое небо, и старалась не думать. В кабинете было тихо, только тикали настенные часы.
— Ну-ка, — Петр Ильич вдруг взял ее руку и приложил к стетоскопу. — Слушай.
Аля вздрогнула, но руку не убрала. И вдруг она услышала. Сначала тихо, потом все отчетливее — ритмичный, быстрый стук. Ту-ту-ту-ту-ту. Быстро-быстро, как моторчик.
— Слышишь? — негромко спросил врач. — Это сердце. Его сердце. Сто сорок ударов в минуту. У взрослого человека так не бывает. Только у таких вот, маленьких. Живой ведь, Аля. Толкается, бьется, ждет.
Аля смотрела на свой живот и не могла оторваться от звука. Она никогда раньше не слышала ничего подобного. В женской консультации в городе, куда она ходила один раз и больше не вернулась, ей просто смотрели анализы, говорили сухие цифры. А тут — живое, настоящее, гулкое.
— Уберите, — прошептала она. — Не надо.
Но руку не убрала.
Петр Ильич убрал стетоскоп сам. Аля резко встала, одернула одежду и выбежала на крыльцо. Ее вырвало прямо в кусты — желчью, потому что есть сегодня она ничего не ела. Она стояла, согнувшись, держась за перила, и дрожала всем телом.
Врач вышел следом, подождал, пока ее отпустит, и подал воды из кружки.
— На, прополощи рот.
Аля послушалась. Потом выпрямилась и посмотрела на него злыми, мокрыми глазами.
— Зачем вы это сделали? Зачем дали слушать? Я не хотела! Я не хочу ничего про него знать!
Петр Ильич вздохнул и присел на лавочку рядом с крыльцом.
— Аля, я сорок лет в медицине. За эти годы я насмотрелся всякого. Были такие, что в окно выбрасывались от страха перед родами. Были такие, что детей в роддоме бросали. А были такие, что потом, через годы, прибегали ко мне ночью с чужим ребенком на руках, который умирал, и молились всем богам, чтобы спасли. Материнство — оно не в башке рождается. Оно внизу, в нутре. Иногда ему надо просто время дать, чтобы проснуться. А иногда — не дай бог — оно просыпается, когда поздно. Ты слушай свое нутро, а не голову. Голова — дура, она советы плохие дает.
Аля молчала, смотрела в землю.
— Я не знаю, что мне делать, — сказала она наконец еле слышно. — Я ничего к нему не чувствую. А теперь... теперь я слышала, как стучит, и мне стало еще хуже. Потому что я понимаю — живой. А во мне — пустота. Что со мной не так, Петр Ильич?
— С тобой всё так, — неожиданно твердо сказал врач. — Ты не первая, кто через это проходит. Просто у одних это включается сразу, как лампочка, а у других — постепенно, через боль и страх. Ты не мучай себя. Дай себе время. И слушай не то, что говорят бабы у колодца, а то, что внутри отзывается. Оно отзовется, поверь. Я много раз такое видел.
Он помолчал, потом добавил:
— А мать твоя не со зла позвала. Она за тебя переживает. Ты уж не серчай на нее.
— Я не серчаю, — Аля вытерла лицо рукавом. — Я на себя серчаю. Ладно, пойду я. Спасибо вам.
Она пошла к дому, не оборачиваясь. А Петр Ильич еще долго сидел на лавочке, глядя на низкое небо, и думал о том, как странно устроена жизнь. Сколько детей рождается нежданными, нелюбимыми, а потом становятся самыми родными. И сколько желанных, вымоленных, остаются сиротами при живых родителях.
В дом Аля вернулась тихая, задумчивая. Глеб кинулся к ней:
— Ну что? Что он сказал? Все нормально?
— Все нормально, — Аля прошла мимо, села на кровать. — Живы оба.
Она сказала это механически, но внутри что-то дрогнуло. «Живы оба». Раньше она думала «оно» или «он» — про ребенка. А сейчас сказала «оба». И сама удивилась.
Вечером Клава все-таки пришла за молоком. Марфа молча налила ей трехлитровую банку, даже денег не взяла.
— Ты это, Марфа, — замялась Клава у калитки. — Ты не думай, я ничего плохого не говорю. Я ж как лучше. А только зря ты врача вызывала. Теперь вся деревня знает, что у Али не все дома. Бабы судачат.
— Пусть судачат, — устало ответила Марфа. — У них своих забот нет. А у меня есть.
Клава покачала головой и ушла, цокая калошами по лужам.
Аля сидела в темной горнице и смотрела на стену. Перед ней стоял тот звук — быстрый, ритмичный стук маленького сердца. Она зажмурилась и попыталась его прогнать, но он не уходил. Он бился где-то глубоко внутри, набатом, напоминая о себе.
— Замолчи, — прошептала она. — Пожалуйста, замолчи.
Но сердце не замолкало. Оно стучало и стучало, и Аля вдруг поняла, что это уже не остановить. Это теперь навсегда. И от этого понимания стало не легче, а только страшнее. Потому что пустота внутри, о которой она говорила врачу, начала понемногу заполняться чем-то новым, непонятным и пугающим. Чем-то, что она никак не могла назвать.
После визита к Петру Ильичу прошло три дня. Три дня, за которые в доме Корсаковых ничего не изменилось, но всё стало другим. Аля по-прежнему была молчаливой, по-прежнему мало ела и подолгу сидела у окна, глядя на улицу. Но что-то в ней неуловимо поменялось. Она чаще прикасалась к животу, словно проверяя, там ли еще тот, чье сердце она слышала. И каждый раз, чувствуя толчок, вздрагивала и убирала руку, будто обжигалась.
Глеб эти дни ходил сам не свой. Он чувствовал, что Аля отдаляется, но не понимал, как это остановить. Он пытался разговаривать, шутить, строил планы на будущее, но натыкался на глухую стену равнодушия. Марфа наблюдала за этим молча, и сердце ее разрывалось от жалости к обоим. К Глебу — потому что парень он был хороший, незлой, и правда хотел как лучше. К Але — потому что видела: дочь мучается, но поделать с собой ничего не может.
Утро третьего дня выдалось солнечным, впервые за долгое время. Тучи разошлись, и над Светлыми Ключами засияло бледное осеннее солнце. Аля вышла на крыльцо, подставила лицо теплу и вдруг почувствовала, как внутри сильно толкнулись. Она охнула и прижала ладонь к животу.
— Что? — Глеб выскочил следом, услышав ее возглас. — Что случилось?
— Ничего, — Аля отступила на шаг. — Толкается.
Глеб замер. Он смотрел на ее живот, и в глазах его было столько надежды и нежности, что Аля не выдержала, отвернулась.
— Можно? — тихо спросил он. — Можно я тоже послушаю? Хоть раз.
Аля молчала. Глеб сделал шаг, еще один, осторожно протянул руку и прикоснулся ладонью к ее животу. Она дернулась, хотела отстраниться, но замерла. Внутри снова толкнулось, сильно, будто ребенок хотел пробиться наружу.
— Ого, — выдохнул Глеб. — Сильный какой. Наверное, ножкой. Или головкой. Аля, слышишь? Это же наш пацан. Наш.
Он говорил и улыбался, и в улыбке его было столько счастья, что Але вдруг стало до слез обидно. За что? Почему он может радоваться, а она — нет? Почему у него всё просто, а у нее внутри сплошной клубок противоречий?
— Глеб, перестань, — она отодвинулась, убирая его руку. — Не надо.
— Чего не надо? — Глеб растерялся. — Аля, ну что ты всё отталкиваешь? Я же отец! Я тоже хочу чувствовать!
— А я не хочу! — выкрикнула она. — Не хочу я ничего чувствовать! И тебя не хочу! Уезжай ты в свой город, оставь меня в покое!
Повисла тишина. Глеб смотрел на нее так, будто она ударила его по лицу. Медленно, словно во сне, он опустил руки.
— В смысле — уезжай? — спросил он глухо. — Ты чего говоришь, Аля?
— То и говорю, — она уже не могла остановиться. Слова рвались наружу, как та самая вода, что долго копилась за плотиной. — Не нужен ты мне. И ребенок твой не нужен. Я тебя не люблю, слышишь? Не люблю! Я тогда, в городе, просто напилась и переспала с тобой, потому что все подружки уже были с парнями, а я одна как дура. А ты обрадовался, решил, что это судьба. А это ошибка! Всё это ошибка!
Глеб побелел. Он стоял, не шевелясь, и только желваки ходили на скулах.
— Ошибка, значит, — повторил он медленно. — А я, дурак, квартиру присматривал. Работал на две ставки, чтобы на первое время хватило. Думал, семья у меня будет. Жена, ребенок. А я для тебя — ошибка.
— Прости, — Аля отвернулась. Голос ее сел. — Прости, Глеб. Но так честнее будет. Не мучай себя. И меня не мучай.
Он стоял еще долго. Потом развернулся и пошел в дом. Аля слышала, как он гремит вещами в комнате, как открывает и закрывает шкаф, как тяжело дышит. Через полчаса Глеб вышел с сумкой. Марфа выскочила из сеней, всплеснула руками:
— Глеб, ты куда? Что случилось?
— Уезжаю, Марфа Игнатьевна, — Глеб не смотрел на нее. — Спасибо за хлеб-соль. Не поминайте лихом.
— Да постой ты, обожди! — Марфа кинулась к нему, попыталась схватить за рукав. — Глеб, не дури! Аля же на сносях, ей поддержка нужна!
— Ей не нужна моя поддержка, — Глеб горько усмехнулся. — Она сама сказала. Ошибка я. И ребенок ошибка.
Он посмотрел на Алю, стоящую у крыльца, и в глазах его была такая боль, что Аля не выдержала, опустила голову.
— Прощай, Аля, — сказал он тихо. — Живи как знаешь.
И ушел. Калитка скрипнула, хлопнула, и его фигура зашагала по улице к остановке, где через час должен был пройти автобус в райцентр.
Марфа стояла, прижав руки к груди, и смотрела ему вслед. Потом повернулась к дочери.
— Аля, что ты наделала? — голос ее дрожал. — Что ты натворила, дура ты неразумная?
— Правду сказала, — Аля сжалась, но не ушла в дом. — Не нужен он мне, мама. Не могу я с ним.
— А ребенок? — Марфа шагнула к ней. — Ребенок как без отца?
— А ребенок и так без отца, — Аля вдруг подняла глаза, и в них стояли слезы. — Он с самого начала без отца был. Потому что отца у него нет. Есть просто мужик, который случайно оказался рядом. Это не семья, мама. Это клетка.
Марфа смотрела на дочь и не узнавала ее. Куда делась та тихая, послушная девочка, которую она вырастила? Перед ней стояла чужая, озлобленная женщина, готовая разрушить всё вокруг, лишь бы не чувствовать боли.
— Господи, — прошептала Марфа. — За что ты нам такое испытание?
Она повернулась и ушла в дом. Аля осталась одна на крыльце. Солнце светило ярко, но ей было холодно. Она обхватила себя руками и долго стояла, глядя на пустую улицу.
К обеду слухи уже разлетелись по деревне. Клава, конечно же, видела, как Глеб с сумкой шел к остановке, и не преминула сообщить об этом всем встречным-поперечным. К вечеру у колодца только и разговоров было, что о Корсаковых.
— Выгнала парня, слышали? — тараторила Клава, размахивая руками. — На сносях, а выгнала! С ума сошла девка, я ж говорила. Теперь одна будет мучиться, а оно ей надо?
— Может, не выгнала, может, сам ушел? — робко возражала тетя Зоя. — Глеб парень видный, может, другая нашлась?
— Да какая другая? — отмахивалась Клава. — Он сюда ради нее приехал, подарки таскал, вон какой плед купил в детском, мне Нинка-доярка рассказывала, она в сельпо работает, видела. А она его — в шею. Ох, не к добру это, не к добру.
Аля слышала эти разговоры, потому что окна были открыты. Она сидела в своей комнате, закрыв уши подушкой, но голоса все равно пробивались. Ей хотелось выскочить и закричать, чтобы замолчали все, но сил не было. Она просто сидела и смотрела в стену.
Марфа не разговаривала с ней. Она молча хлопотала по хозяйству, доила корову, кормила кур, топила печь. И молчала. Это молчание было страшнее любых упреков.
Вечером, когда стемнело, Аля вышла во двор. Ноги сами принесли ее к скамейке под старой яблоней, где они с Глебом иногда сидели по вечерам. Она села и заплакала. Плакала тихо, беззвучно, чтобы мать не слышала. Плакала от жалости к себе, от страха, от пустоты внутри, которая никак не заполнялась.
Внезапно в кармане завибрировал телефон. Аля вздрогнула, достала его. Экран светился в темноте, высвечивая имя: «Глеб». Она хотела сбросить, но палец замер. Телефон звонил и звонил. На одиннадцатом гудке она ответила.
— Слушаю, — голос был хриплым от слез.
В трубке долго молчали. Потом Глеб заговорил, и голос его звучал устало и глухо:
— Аля, я на вокзале. В райцентре. Сижу, жду утренний автобус. Дальше ехать не стал. Не смог.
Аля молчала, только всхлипывала в трубку.
— Ты не плачь, — Глеб вздохнул. — Я не за тем звоню, чтобы тебя жалеть. Я подумал тут, пока сидел. Наслушался всяких историй от таких же, как я, неудачников. У одного жена сбежала с ребенком, у другого вообще никогда никого не было. И понял я одну вещь, Аля. Дурак я.
Она молчала, не понимая, к чему он клонит.
— Дурак, потому что не видел, что тебе плохо. Ты же с самого начала сама не своя была. А я думал — гормоны, пройдет. Я на тебя свои хотелки натягивал, как одеяло. А ты задыхалась под этим одеялом. Прости меня, если сможешь.
— Глеб, — прошептала Аля. — Ты не виноват. Это я… я сама не знаю, что творю.
— Знаешь, — перебил он. — Ты всё знаешь. Ты просто боишься. Я тоже боюсь. Но знаешь, что я понял еще? Я завтра утром сяду на автобус и приеду обратно. Даже если ты меня выгонишь снова, я приеду. Просто чтобы ты знала: ты не одна. Я не брошу тебя, даже если ты меня не любишь. Потому что ребенок тут ни при чем. Ребенок — это следствие. А причина — мы с тобой. И пока мы оба живы, может, что-то и получится.
Аля слушала и не верила своим ушам. Глеб, которого она утром так жестоко прогнала, сидит на вокзале в чужом городе и говорит ей такие слова.
— Ты с ума сошел, — выдохнула она. — Зачем тебе это? Я же тебе правду сказала. Я тебя не люблю.
— А я тебя, может, тоже не люблю, — неожиданно ответил Глеб. — Я не знаю, что это такое — любовь. Я думал, знаю, а теперь не знаю. Но я точно знаю, что не могу просто взять и уехать, оставив тебя тут одну. Не могу, и всё. Может, это и есть любовь? Когда не можешь?
В трубке повисла тишина. Аля смотрела на звезды, которые начали появляться на небе, и думала над его словами.
— Приезжай, — сказала она наконец еле слышно. — Если хочешь. Я не обещаю, что всё будет хорошо. Но приезжай.
— Приеду, — ответил Глеб. — Ты ложись спать. Завтра буду.
Он отключился. Аля еще долго сидела на скамейке, глядя на темное небо. В животе шевельнулось, и на этот раз она не убрала руку. Она прижала ладонь к тому месту, где толкалось, и прошептала:
— А ты чего молчишь? Тоже думаешь, что я дура?
Ребенок толкнулся сильнее, будто отвечая. Аля усмехнулась сквозь слезы и пошла в дом.
Марфа сидела на кухне при тусклом свете лампочки. Перед ней на столе лежали какие-то тряпочки, спицы, клубок шерсти. Она вязала. Аля остановилась на пороге, глядя на мать. Марфа подняла голову, посмотрела на дочь долгим взглядом и снова опустила глаза к вязанию.
— Мам, — тихо сказала Аля. — Это Глеб звонил. Он завтра приедет.
Марфа не ответила. Только спицы застучали быстрее.
— Мам, прости меня. Я дура.
— Знаю, — глухо сказала Марфа, не поднимая глаз. — Только от того, что ты это понимаешь, легче никому не стало. Иди спать. Завтра разберемся.
Аля подошла ближе и увидела, что вяжет мать. Крошечные носочки. Голубенькие, с белой полоской по краю. Такие маленькие, что помещались на ладони.
— Это ему? — спросила Аля, кивнув на вязание.
— Кому ж еще, — Марфа вздохнула. — Не тебе же. У тебя вон нога в два раза больше.
Аля протянула руку и взяла один носочек. Он был мягкий, теплый, пах шерстью и домом. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не пустота, нет. Что-то другое. Пока еще слабое, неясное, но уже не пустота.
— Красивые, — сказала она тихо. — Спасибо, мам.
Марфа подняла глаза. В них стояли слезы.
— Ты это... — начала она и запнулась. — Ты не думай, что я тебя осуждаю. Я просто за тебя боюсь. Ты моя дочь, как бы ты ни поступала. И внук мой. Я его уже люблю, хоть он еще и не родился. А ты... ты придешь к этому. Обязательно придешь. Только не поздно бы.
Аля присела рядом, положила голову матери на плечо. Так они и сидели — две женщины при тусклом свете лампочки, и тихо стучали спицы, и пахло шерстью, и где-то за окном зажигались звезды.
Утром Аля проснулась рано. Она вышла на крыльцо и долго смотрела на дорогу. Автобус из райцентра приходил в одиннадцать. Время тянулось медленно, но она ждала. И когда вдалеке показалась знакомая фигура с сумкой, она не побежала навстречу. Просто стояла и смотрела, как он подходит.
Глеб подошел, остановился в двух шагах. Вид у него был помятый, небритый, но глаза смотрели ясно.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответила Аля. — Заходи. Завтракать будешь?
— Буду, — Глеб улыбнулся осторожно, будто не веря.
Он шагнул к крыльцу, и в этот момент из дома вышла Марфа. Она посмотрела на Глеба, на Алю и покачала головой.
— Ну, проходите оба. Стол накрыт.
За завтраком сидели молча. Говорить было не о чем, но молчание это было уже не враждебным, а усталым, примирительным. Глеб ел кашу, которую сварила Марфа, и чувствовал себя почти счастливым. Аля сидела напротив, пила чай и украдкой поглядывала на него. И вдруг поймала себя на мысли, что ей не противно. Что он просто есть, живой, настоящий, и от этого почему-то спокойно.
— Глеб, — сказала она негромко. — Ты прости меня за вчерашнее. Я не хотела тебя обидеть.
— Забудь, — он махнул рукой. — Я уже забыл.
— Нет, не забудь, — Аля покачала головой. — Я правду сказала. Не про то, что ты ошибка, а про то, что я ничего не чувствую. Не чувствовала. А сейчас… сейчас не знаю. Мне страшно, Глеб. Мне очень страшно.
Он потянулся через стол и взял ее руку.
— Мне тоже, — сказал он просто. — Но вместе, наверное, не так страшно, как поодиночке. Давай попробуем? Не семью строить, не будущее планировать, а просто попробуем быть вместе. Пока не получится или пока не поймем, что не получается.
Аля посмотрела на его руку, накрывшую ее ладонь, и не отдернула.
— Давай попробуем, — согласилась она.
Марфа, стоящая у печи, вытерла глаза краем фартука и отвернулась, чтобы не смущать молодых.
А за окном светило солнце, и осень в Светлых Ключах вдруг показалась не такой уж хмурой.
С тех пор как Глеб вернулся, минуло два месяца. Осень давно сменилась зимой, зима отшумела метелями и теперь потихоньку сдавала позиции весне. В Светлых Ключах таял снег, по улицам бежали ручьи, и дороги развезло так, что ни пройти ни проехать. Марфа каждый день вздыхала, глядя на грязь за окном, и молилась, чтобы роды у Али начались вовремя и чтобы скорая смогла добраться, если что.
Аля ходила тяжело. Живот вырос большой, округлился, и теперь его уже нельзя было спрятать ни под какой кофтой. Она перестала и прятать. Ходила по дому в старом материном халате, распахнутом на груди, и даже не вздрагивала, когда соседки заглядывали во двор. Внутри нее больше не было той дикой пустоты и отвращения. Была усталость, было смирение, а иногда, в редкие минуты, когда ребенок сильно толкался, просыпалось что-то похожее на любовь. Но Аля боялась называть это чувство. Она просто жила день за днем, ждала и готовилась к тому, что должно было случиться.
Глеб был рядом. Он устроился на временную работу в соседнем селе — помогал мужикам ремонтировать технику в мастерских. Денег платили немного, но на жизнь хватало. Каждый вечер он возвращался усталый, перемазанный соляркой, но с неизменным вопросом:
— Как вы тут? Не рожаете еще?
Аля качала головой и отворачивалась, чтобы он не видел ее улыбки. Она не могла объяснить, почему ей приятно, что он спрашивает. Но приятно было.
Марфа суетилась целыми днями. То пирожков напечет, то суп сварит наваристый, то постель перестелет. Она готовилась к появлению внука так, будто сама рожала впервые. В углу горницы уже стояла собранная кроватка, которую Глеб смастерил из старых досок, и лежала стопка пеленок, распашонок и крошечных носочков — тех самых, голубеньких, что Марфа вязала долгими вечерами.
Клава-почтальонша за это время немного поутихла. То ли поняла, что Корсаковы не поддаются на провокации, то ли нашла себе другую жертву для сплетен. Но мимо их дома она проходила теперь быстрее, только иногда задерживалась у калитки, чтобы выспросить у Марфы последние новости. Марфа отвечала скупо, но не гнала — все-таки соседи.
— Ну как Аля твоя? — спрашивала Клава, заглядывая через забор. — Скоро уж?
— Скоро, Клавдия, скоро, — вздыхала Марфа. — Дай бог, чтоб все хорошо прошло.
— Ой, даст бог, даст, — крестилась Клава. — Ты, Марфа, если что, кричи. Я хоть и старая, а вдруг пригожусь.
Марфа удивленно поднимала брови, но спорить не стала.
Ночь, когда все началось, выдалась тревожной. Аля проснулась от тянущей боли внизу живота. Сначала она подумала, что просто переела за ужином, но боль не утихала, а нарастала, становясь ритмичной. Она посмотрела на часы — половина третьего. Глеб спал рядом на раскладушке, посапывая. Аля потянулась, чтобы разбудить его, и в этот момент почувствовала, как по ногам потекла теплая жидкость.
— Глеб, — позвала она тихо. — Глеб, просыпайся.
Он вскочил мгновенно, будто и не спал.
— Что? Что случилось?
— Кажется, началось, — Аля говорила спокойно, хотя внутри все дрожало. — Воды отошли. Буди маму.
Глеб вылетел в коридор, и через минуту в комнате уже горел свет, а Марфа суетилась вокруг дочери.
— Так, спокойно, спокойно, — приговаривала она, хотя голос ее предательски дрожал. — Глеб, звони в скорую, быстро. Аля, ложись, не ходи, сейчас все организуем.
Глеб бросился к телефону, набрал номер, заговорил торопливо, сбивчиво. Аля слышала обрывки фраз:
— Да, Светлые Ключи, улица Центральная, дом двадцать… Роды начались, воды отошли… Что? Да сколько можно? Дороги размыты, мы знаем, но вы же скорая, вы должны…
Он положил трубку, и лицо у него было растерянное.
— Не едут, — сказал он глухо. — Говорят, дороги нет, машина застрянет, а у них одна на весь район. Велели самим выбираться в райцентр, если есть возможность.
— Какая возможность? — Марфа всплеснула руками. — Ночью, по такой грязи? Да мы и за ворота не выйдем, утонем по колено!
Аля застонала — новая схватка накрыла ее волной боли. Она закусила губу, чтобы не закричать.
— Так, — Марфа взяла себя в руки. — Значит, будем сами. Глеб, тащи чистые простыни, полотенца, воду кипяти. Я рожала троих, не забыла еще.
— Мам, ты чего? — Аля испуганно посмотрела на мать. — Ты же не принимала никогда, ты только себя рожала!
— А ничего, — отрезала Марфа. — Руки помнят. Не боись, дочка, прорвемся.
Она металась по дому, хватая то одно, то другое, и вдруг остановилась посреди горницы.
— Клава, — сказала она. — Надо Клаву звать.
— Кого? — Глеб вытаращил глаза. — Клавдию Степановну? Ту самую, которая сплетни разносит?
— Её самую, — Марфа уже натягивала валенки. — Она в молодости в роддоме санитаркой работала, потом на скорой, говорят, даже роды принимала, когда врача не было. Я сама слышала от бабки Степаниды. Иди, Глеб, беги к ней, пока не поздно.
Глеб не стал спорить. Он выскочил во двор, через минуту завелся мотоцикл, который он купил недавно у соседа, и затарахтел в сторону Клавиного дома.
Аля осталась с матерью вдвоем. Боль накатывала волнами, и с каждой новой схваткой ей казалось, что тело разрывается на части.
— Мама, я не могу, — шептала она, сжимая материну руку. — Я больше не могу.
— Можешь, дочка, — Марфа гладила ее по голове мокрой тряпкой. — Терпи. Ты сильная. Ты справишься.
Через десять минут в дом влетела Клава. Она была в одном халате, накинутом поверх ночной рубашки, в огромных валенках и с растрепанными волосами. Вид у нее был такой, будто ее подняли по тревоге посреди ночи — так оно и было.
— Где роженица? — с порога закричала она, скидывая валенки. — Марфа, воды есть кипяченые? Простыни подготовила?
— Есть, всё есть, — Марфа кивнула на стопку белья. — Клавдия, выручай. Я одна боюсь.
— Не боись, — Клава уже закатывала рукава и мыла руки под рукомойником. — Я хоть и старая, а память не отшибло. Я ж в молодости, когда в городе жила, три года в родзале проработала. А потом уж замуж вышла, сюда переехала. Думала, забыла всё, а вон оно как — пригодилось.
Она подошла к Але, положила руки на живот, прислушалась.
— Ну, мать, давай вместе рожать. Слушай меня внимательно. Когда схватка — дыши часто-часто, как собачка. Когда тужиться скажу — тогда тужишься изо всех сил. Поняла?
Аля кивнула, сжимая зубы. Ей было страшно до дрожи, но присутствие Клавы, ее уверенный, чуть хрипловатый голос, действовали успокаивающе.
Глеб метался по сеням, не зная, куда себя деть. Его не пускали в горницу, но он слышал каждый крик, каждое слово и готов был лезть на стену от беспомощности.
— Глеб! — крикнула вдруг Клава. — Иди сюда, отец, будешь помогать!
Он влетел в комнату и замер. Аля лежала на кровати, бледная, мокрая от пота, и смотрела на него огромными глазами.
— Держи её за руку, — скомандовала Клава. — Разговаривай с ней, отвлекай. Сейчас самое трудное пойдет.
Глеб опустился на колени перед кроватью, взял Алину руку в свои.
— Аля, слышишь? Я здесь, — заговорил он быстро. — Я никуда не уйду. Ты только ори погромче, чтобы я знал, что ты живая. Ори, не стесняйся.
Аля сквозь боль усмехнулась. Эта абсурдная фраза, сказанная с такой искренней тревогой, вдруг придала ей сил.
— Дурак ты, Глеб, — выдохнула она и закричала от новой схватки.
Клава командовала, Марфа подавала воду и полотенца, Глеб сжимал Алину руку и шептал что-то бессвязное, а время тянулось бесконечно долго. Але казалось, что это продолжается уже целую вечность, что сил больше нет, что она умирает.
— Не могу, — хрипела она. — Клава, я не могу, сил нет…
— Есть силы! — рявкнула Клава. — Куда они денутся? Ты мать, ты всё можешь! Давай, тужься! Еще! Еще, я сказала!
Аля собрала остатки сил, закричала так, что, наверное, в соседних домах проснулись, и вдруг почувствовала, как из нее что-то вышло. Что-то большое, горячее, живое.
Наступила тишина. Такая внезапная, что заложило уши. А потом раздался тоненький, слабенький писк. И сразу же за ним — крепкий, здоровый крик.
— Ну вот, — Клава распрямилась, и лицо ее, обычно такое любопытное и суетливое, светилось усталой радостью. — Добро пожаловать, парень. Мать, принимай сына.
Она подхватила крошечный красный комочек, завернула в чистую простыню и повернулась к Але. Аля лежала обессиленная, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и смотрела на этот комочек широко открытыми глазами.
— На, — Клава протянула ей ребенка. — Забирай свое добро. Намучилась я с тобой сегодня, век не забуду.
Аля не шелохнулась. Она смотрела на сморщенное личико, на крошечные кулачки, на мокрые темные волосики и не могла пошевелиться. Внутри было пусто. Нет, не пусто — оглушительно тихо. И в этой тишине билось только одно желание: чтобы все ушли.
— Унесите, — прошептала она. — Я не могу… не сейчас.
Клава нахмурилась, перевела взгляд на Марфу. Та стояла, прижав руки к груди, и смотрела на дочь с болью и надеждой.
— Аля, доченька, — начала Марфа тихо. — Ты погляди на него. Он же маленький, беззащитный. Твой.
— Унесите! — почти выкрикнула Аля и отвернулась к стене.
Ребенок, будто почувствовав, что его отвергают, заплакал громче, захлебываясь, надрывно. Клава засуетилась, пытаясь его укачать, но плач не стихал, а становился только громче.
Глеб стоял столбом, не зная, что делать. Он смотрел то на Алю, то на ребенка, то на Марфу, и лицо у него было растерянное, как у маленького мальчика, который потерялся в лесу.
И тут Аля медленно, очень медленно повернула голову. Она слушала этот плач, такой беспомощный, такой отчаянный, и вдруг что-то внутри нее дрогнуло. То самое, о чем говорил Петр Ильич. Нутро.
— Дай, — сказала она хрипло. — Сама.
Клава замерла, потом быстро подошла и осторожно положила ребенка Але на руки. Аля смотрела на него сверху вниз. Он был такой маленький, такой смешной, с забавной полоской светлых волос на голове — точно такая же была у самой Али в детстве, Марфа потом рассказывала. И лицо сморщенное, серьезное, будто он уже всё про жизнь понял и только молчит, потому что говорить еще не научился.
Ребенок открыл глаза. Мутные, еще не видящие, но такие живые. Он посмотрел куда-то в сторону Алиного лица, и на миг ей показалось, что он видит её, понимает, чувствует.
В груди что-то оборвалось. А потом хлынуло тепло, такое сильное, что она не сдержалась и заплакала. Слезы текли по щекам, капали на простыню, в которой лежал ребенок, а она смотрела на него и не могла оторваться.
— Здравствуй, — прошептала она. — Здравствуй, маленький. Прости меня, пожалуйста. Прости.
Ребенок икнул, засопел и замолчал, прижимаясь к ней. Аля прижала его к груди крепче и посмотрела на Глеба. Тот стоял на коленях рядом и плакал, не скрывая слез.
— Сын у нас, Глеб, — сказала Аля тихо. — Смотри, какой сын.
Глеб протянул руку, осторожно коснулся крошечной ладошки, и пальчик ребенка тут же сжался, захватив его палец.
— Здорово, пацан, — выдохнул Глеб сквозь слезы. — Я твой отец. Мы с тобой теперь вместе.
Марфа стояла у двери и крестилась. Клава, утирая глаза краем халата, ворчала:
— Ну надо же, расчувствовались. А я тут стою, старая дура, тоже реву, как корова. Ладно, пойду я. Утро скоро, а мне Петьку кормить. Марфа, ты потом зайди, расскажешь, как они там.
Она натянула валенки, накинула халат и вышла в темноту. А в горнице остались трое: Аля, Глеб и крошечный человечек, который мирно посапывал у мамы на руках.
За окном начинало светать. Петухи уже перекликались за околицей. Аля смотрела на сына и чувствовала, как внутри разливается тепло, которое она так долго не могла в себе найти. Оно было здесь, всегда было, просто спало, ждало своего часа.
— Как назовем? — спросил Глеб, не отрывая взгляда от ребенка.
— Не знаю, — Аля улыбнулась. — Пусть Егором будет. Мне это имя всегда нравилось.
— Егор, — повторил Глеб. — Хорошее имя. Егор Глебович. Звучит.
Марфа подошла, поправила одеяльце и поцеловала дочь в лоб.
— Молодец, дочка. Я горжусь тобой.
— Мам, — Аля подняла на нее глаза. — Я ведь хотела его оставить. В роддоме. Помнишь, я говорила?
— Помню, — Марфа вздохнула. — Глупая была. Все мы глупые, пока через свое сердце не пропустим.
— Я теперь никому его не отдам, — твердо сказала Аля. — Ни за что.
Она посмотрела на Егора, который спал у нее на руках, и вдруг поймала себя на мысли, что сейчас, в этот самый момент, она счастлива. Впервые за долгое время. И от этого счастья хотелось плакать и смеяться одновременно.
— Ты спи, дочка, — сказала Марфа. — Я посижу рядом, покараулю. А ты, Глеб, иди отдохни, завтра день трудный будет.
Глеб не хотел уходить, но Марфа настояла. Он вышел в сени, присел на лавку и вдруг почувствовал, как дрожат руки. Он посмотрел на них — большие, грубые, в мозолях — и подумал, что этими руками он теперь будет держать своего сына. Своего. У него есть семья. Наконец-то есть.
Утром по деревне уже полетели новости. Клава, несмотря на бессонную ночь, стояла у колодца и рассказывала соседкам:
— Я ж говорю, сама принимала! Ночью, под утро, мальчик у них родился. Здоровенький такой, кричал на весь дом. А Аля-то, Аля — смотрю, а она плачет и ребенка к груди жмет. Я ж говорила, одумается девка. Куда она денется, материнство оно своё возьмет.
Бабы слушали, качали головами, кто-то крестился, кто-то улыбался. Тетя Зоя уже собирала узелок с пирожками для молодой матери.
— Отнесу, — говорила она. — Пусть кушает, силы набирает. А ты, Клавдия, молодец. Не ожидала я от тебя.
— А что я? — Клава смущенно отмахивалась. — Человек человеку помощь нужен. Особенно в таком деле.
В доме Корсаковых было тихо. Аля спала, прижимая к себе сына. Рядом на стуле дремала Марфа. А за окном светило солнце, и весна входила в свои права, обещая тепло и новую жизнь.
Прошло три года. Три лета, три зимы, три весны, которые пролетели над Светлыми Ключами чередой солнечных дней и снежных буранов. Деревня жила своей жизнью: старики старели, дети росли, а новости, как всегда, разносила Клава-почтальонша, хотя теперь в ее сплетнях о Корсаковых появилось меньше яда и больше добродушного ворчания.
Аля сидела на крыльце своего дома. Не материного — своего. Того самого, который они с Глебом купили два года назад у одной старой бабки, уехавшей к детям в город. Дом был старый, но крепкий, с резными наличниками и большим огородом, где теперь зеленели грядки с луком и морковкой. Аля смотрела, как трехлетний Егор возится в песке у крыльца, насыпая совком в ведерко очередную порцию для кулича.
— Мам, смотри, какой я дом строю! — крикнул Егор, показывая на кучку песка, увенчанную одуванчиком.
— Вижу, сынок, — Аля улыбнулась. — Красивый дом. Прямо как наш.
Егор довольно засопел и продолжил копать. Он был копией Глеба — такой же светлый, голубоглазый, с вечно разбитыми коленками и неуемной энергией. Но в улыбке, в том, как он прищуривался, глядя на солнце, угадывалось Алино — то самое, что когда-то так пугало ее в собственном отражении.
За эти три года многое изменилось. Глеб окончательно перебрался в Светлые Ключи, бросил городскую квартиру, устроился на местную ферму механиком. Платили мало, зато работа была всегда, и дом свой, и семья рядом. Они не расписывались до сих пор — все как-то не до того было, то Егор болел, то деньги нужны были на ремонт, то просто не до того. Но Аля знала: Глеб никуда не денется. И сама никуда не хотела.
Марфа приходила каждый день. То с пирожками, то с вареньем, то просто посидеть с внуком, пока Аля по хозяйству управляется. Отношения у них стали ровными, теплыми. Мать больше не лезла с советами, а Аля перестала огрызаться. Они просто жили рядом, и этого было достаточно.
Соседи тоже привыкли. Аля больше не была для них «городской девкой с приветом». Она была женой Глеба, матерью Егора, просто своей. Даже Клава теперь здоровалась первой и иногда заходила на чай.
В то утро солнце припекало уже совсем по-летнему. Аля собиралась полоть грядки, но Егор капризничал, хотел, чтобы мама играла с ним. Она уже начала сердиться, но вдруг услышала скрип калитки.
— Здравствуй, Аля! Здорово, Егорка!
Клава собственной персоной, в своем неизменном огромном платке и с неизменной сумкой через плечо, входила во двор. В руках она держала какую-то коробку.
— Здравствуйте, Клавдия Степановна, — Аля поднялась. — Проходите. Чай будете?
— Ой, Алечка, с удовольствием, — Клава засеменила к крыльцу. — А я тут мимо шла, дай, думаю, загляну. Петька мой конфет передал, домашних, сам варил. Вот, Егорке гостинчик.
Она протянула коробку. Егор тут же подбежал, вежливо сказал «спасибо» и утащил добычу на крыльцо, чтобы изучить содержимое.
— Садитесь, Клавдия Степановна, — Аля подвинула табуретку. — Сейчас самовар поставлю.
— Да не хлопочи ты, я на минуту, — Клава уселась, кряхтя. — Ты это... Я чего пришла-то. Петька мой завтра на речку собирается, с ребятишками. Спрашивает, можно ли Егорку с собой взять? Он приглядит, не бойся. Петька у меня серьезный, хоть и маленький, а ответственный.
Аля посмотрела на сына. Тот уже вытащил из коробки конфету и сосредоточенно разворачивал фантик.
— Можно, конечно, — сказала она. — Пусть идет. Только чтоб далеко не заходили и взрослые чтоб рядом были.
— Будут, будут, — заверила Клава. — Мы с тетей Зоей тоже пойдем, на берегу посидим, пока ребятня плещется.
Помолчали. Клава вертела в руках платок, поглядывая на Алю. Та чувствовала, что соседка хочет что-то сказать, но не решается.
— Вы чего-то хотели, Клавдия Степановна? — спросила Аля прямо.
Клава вздохнула, помялась, потом заговорила:
— Аля, я это... Я тогда, три года назад, много чего про тебя говорила. И до того говорила, и после. Ты уж прости меня, старую дуру. Язык мой — враг мой. А ты девка хорошая, мать хорошая, хозяйка. Я погляжу, как вы с Глебом живете, и радуюсь. И Егорка у вас — загляденье. Я это... к слову просто.
Аля смотрела на Клаву и вдруг поняла, что не злится. Совсем. Было когда-то, да прошло.
— Да ладно, Клавдия Степановна, — сказала она просто. — Кто старое помянет... Вы мне тогда ночью помогли, когда Егорка рождался. Я этого никогда не забуду. А сплетни... что сплетни? Они как ветер, подули и улетели.
Клава расцвела улыбкой, закивала, засуетилась:
— Ой, Алечка, спасибо тебе на добром слове! А я уж думала, может, ты серчаешь до сих пор. Ну, пойду я, пойду. Завтра за Егоркой зайдем, Петька забежит.
Она заспешила к калитке, но на полпути обернулась:
— А Глебу скажи, что запчасти для трактора в сельпо привезли, я видела. Пусть сходит, пока не разобрали.
— Спасибо, скажу.
Клава ушла. Аля проводила ее взглядом и усмехнулась. Вот ведь человек — и сплетница, и добрая душа, и помощница. Всё в одном флаконе.
Вечером, уложив Егора спать, Аля вышла на крыльцо. Глеб сидел на лавочке, курил в темноту, хотя курить бросил еще год назад, но иногда позволял себе одну-две сигареты, когда не спалось.
— Не спится? — Аля села рядом.
— Да так, мысли всякие, — Глеб затушил сигарету. — Егорка уснул?
— Уснул. Завтра на речку собирается с Петькой. Клава приходила, приглашала.
— Хорошо, — Глеб кивнул. — Пусть идет. Мальчишке надо с ребятами общаться.
Помолчали. Где-то в траве стрекотали кузнечики, пахло нагретой за день землей и цветущей сиренью из соседского палисадника.
— Глеб, — вдруг сказала Аля. — А мы ведь так и не расписались до сих пор.
Он повернулся к ней, всмотрелся в лицо, но в темноте не разобрал выражения.
— А надо? — спросил он осторожно. — Ты хочешь?
— Не знаю, — Аля пожала плечами. — Просто думаю. Егорка растет, в школу пойдет. Фамилия у него твоя, а мы вроде как не муж и жена официально. Неправильно как-то.
Глеб помолчал, потом взял ее руку.
— Аля, мне всё равно, есть штамп в паспорте или нет. Ты моя жена. Мы вместе. Егорка наш. А бумажка... бумажка делом не поменяет. Но если ты хочешь — давай сходим. Делов-то.
— Я подумаю, — тихо ответила Аля.
Она прижалась к его плечу, и они долго сидели так, слушая ночные звуки. В доме тихо посапывал Егор, и от этого было так спокойно, так правильно, что Аля вдруг поймала себя на мысли: вот оно, счастье. Не то, которое показное, громкое, а тихое, домашнее, свое.
Ночью Аля проснулась оттого, что Егор заплакал во сне. Она встала, подошла к его кроватке. Мальчик метался, что-то бормотал, видно, приснилось страшное. Аля села рядом, погладила по голове, зашептала:
— Тихо, тихо, сынок. Я здесь. Мама рядом.
Егор успокоился, вздохнул глубоко и снова засопел. Аля смотрела на него и вдруг вспомнила ту ночь, три года назад, когда она держала его впервые. И те страшные мысли, что были до этого. Мысли о том, чтобы оставить, отказаться, сбежать.
Она вздрогнула, как от холода. Встала, подошла к окну. За окном светила луна, заливая двор серебряным светом. Аля обхватила себя руками и прошептала в темноту:
— Прости меня, маленький. Прости, что я тогда такое думала.
Она знала, что он не слышит. Что он никогда не узнает об этих ее мыслях. Но легче не становилось. Иногда, по ночам, когда всё затихало, прошлое возвращалось и напоминало о себе.
— Ты чего не спишь?
Глеб стоял в дверях, сонный, взлохмаченный.
— Да так, — Аля вытерла глаза. — Егорка плакал, я успокаивала.
— Приснилось что? — Глеб подошел, обнял за плечи. — Иди ложись. Я сам посижу.
— Не надо, — Аля покачала головой. — Я уже иду.
Они вернулись в постель, и Аля долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Рядом сопел Глеб, за стеной тихо дышал сын. И она думала о том, как тонка грань между тьмой и светом, между отчаянием и надеждой. Как легко можно сломать всё одним неверным шагом. И как трудно потом собирать себя заново.
Утром прибежал Петька, веснушчатый мальчишка в кепке козырьком назад.
— Теть Аля, а Егор пойдет? Мы уже собрались! Баба Клава сказала, что можно!
Егор уже крутился у калитки, навьюченный ведерком, совком и надувным кругом.
— Идите, — Аля улыбнулась. — Только воду не пейте из речки, и чтоб далеко не заплывали. Петька, ты старший, смотри за ним.
— Ага, — Петька важно кивнул, и ребятня убежала.
Аля смотрела им вслед, и сердце ее было спокойно. Она знала, что Клава присмотрит, что ничего не случится. И что Егор вернется вечером усталый, счастливый и грязный до ушей.
К обеду пришла Марфа. Принесла свежей сметаны и зелени с огорода.
— Где Егорка? — спросила она, оглядываясь.
— На речке с Петькой, — ответила Аля. — Клава с ними.
— Ох, Клава, — Марфа усмехнулась. — А ведь я ее когда-то на дух не переносила. А она вон как повернулось. И тебе помогла, и теперь с внуком моим нянчится. Прямо не верится.
— Жизнь, мама, — Аля пожала плечами. — Она людей меняет. Или просто показывает, какие они на самом деле.
Марфа посмотрела на дочь внимательно, прищурилась.
— Ты чего такая задумчивая сегодня? Случилось что?
— Нет, мам. Всё хорошо. Просто ночью не спалось. Думала.
— О чем?
Аля помолчала, потом ответила:
— О том, что могло бы быть, если бы я тогда уехала. Если бы оставила его в роддоме.
Марфа перекрестилась.
— Не думай об этом, дочка. Глупости это. Ты здесь, он здесь, всё хорошо. Прошлое не вернешь, а будущее... будущее мы сами делаем.
— Знаю, — Аля вздохнула. — Знаю, мама. Просто иногда накатывает. Как будто напоминает: не забудь, через что прошла.
— А ты и не забывай, — Марфа села рядом, взяла дочь за руку. — Помни. Чтобы ценить то, что имеешь. Те, кто легко всё получают, часто не ценят. А ты ценой прошла. Значит, и ценить будешь.
Вечером вернулся Егор. Мокрый, счастливый, с песком в волосах и в карманах, с букетом полевых цветов для мамы.
— Мам, смотри, это я тебе нарвал! — кричал он, протягивая пожухлые уже стебельки. — Там такие красивые! Петька помогал!
Аля прижала его к себе, вдохнула запах речной воды, солнца и детства.
— Спасибо, сынок. Самые красивые цветы на свете.
Егор довольно улыбнулся и побежал умываться. Аля положила цветы на стол и долго смотрела на них. Простые полевые ромашки и колокольчики, сорванные маленькой рукой. Самое дорогое, что у нее было.
Ночью, когда все уснули, Аля вышла на крыльцо. Луна уже поднялась высоко, звезды ярко горели в темном небе. Где-то далеко лаяли собаки, пахло дымом и травой.
— Спасибо, — прошептала она в пустоту. — Кому — не знаю. Богу, судьбе, случаю. Спасибо, что не дали мне тогда сломаться. Спасибо, что послали маму, Клаву, Глеба, Петра Ильича. Спасибо, что он есть.
Она обняла себя руками и долго стояла так, глядя на звезды. И впервые за долгое время чувствовала не боль и не страх, а тихую, глубокую благодарность.
Утром следующего дня Аля проснулась рано. Глеб уже ушел на работу, Егор еще спал. Она оделась, вышла во двор и вдруг увидела, что у калитки стоит Клава. Стоит и не заходит, будто ждет чего-то.
— Клавдия Степановна, вы чего? — окликнула ее Аля. — Заходите.
Клава зашла, но вид у нее был какой-то смущенный.
— Аля, я это... Ты извини, что я так рано. Но дело есть.
— Какое дело?
Клава помялась и выпалила:
— Петр Ильич вчера звонил. Спрашивал про тебя, про Егорку. А я ему рассказала, как вы живете. Он просил передать, что если заедет в наши края, то заглянет. Очень, говорит, рад, что у Алевтины всё хорошо. И еще велел сказать, что он тогда прав был. Помнишь, он тебе про нутро говорил?
Аля улыбнулась.
— Помню, Клавдия Степановна. Всё я помню.
— Ну и ладно, — Клава засуетилась. — Я пойду. Петька мой уже проснулся, кормить надо.
Она ушла, а Аля еще долго стояла во дворе, глядя на небо. Солнце поднималось все выше, обещая жаркий день. В доме проснулся Егор и закричал:
— Мама! А где моя машинка?
— Сейчас, сынок, найду, — откликнулась Аля и пошла в дом.
Жизнь продолжалась. Обычная, простая, с ежедневными заботами, с детским смехом, с вечерними разговорами на крыльце. И в этой жизни было место всему — и памяти о прошлом, и надежде на будущее, и тихому счастью, которое она так долго искала и нашла там, где и не ждала — в собственном сердце.
Вечером они сидели втроем на крыльце: Аля, Глеб и Егор. Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Егор возился в песке, строя очередной кулич, Глеб читал газету, Аля просто сидела и смотрела на них.
— Глеб, — сказала она вдруг. — А давай всё-таки распишемся. На следующей неделе.
Он отложил газету, посмотрел на нее удивленно.
— Решила?
— Решила, — Аля улыбнулась. — Хочу, чтобы у нас всё было по-настоящему. И чтобы Егорка знал, что у него мама с папой официально муж и жена.
— Ну, давай, — Глеб улыбнулся в ответ. — Только платье белое где брать будем?
— Какое платье? — Аля засмеялась. — Обойдемся без платья. Просто сходим и распишемся. А потом посидим дома, чай попьем. С мамой, с Клавдией Степановной, с тетей Зоей.
— С Клавдией? — Глеб удивился. — Ты серьезно?
— Серьезно. Она своя теперь. Помогла нам, когда нужна была. И Егорку любит. Пусть приходит.
Глеб покачал головой, но спорить не стал.
— Хозяйка — барыня, — сказал он. — Как скажешь, так и будет.
Аля прижалась к его плечу, глядя на закат. Егор подбежал, ткнулся мокрым от песка носом в колени.
— Мам, пап, смотрите, какой я кулич сделал! Самый большой!
— Молодец, сынок, — Аля погладила его по голове. — Самый красивый кулич на свете.
Солнце село, на небе зажглись первые звезды. Аля смотрела на них и думала о том, что всё в этой жизни не зря. Каждая слеза, каждая боль, каждый страх — всё это привело ее сюда, на это крыльцо, к этим двоим. И другого пути она не хотела.
— Я люблю вас, — прошептала она тихо-тихо, чтобы никто не слышал.
Но Глеб услышал. Он повернулся, посмотрел на нее в темноте и сказал просто:
— И мы тебя.
А за околицей, у своего дома, стояла Клава и тоже смотрела на звезды. Рядом крутился Петька, требуя внимания. Клава вздохнула, погладила внука по голове и подумала о том, что жизнь, она, конечно, сложная штука, но иногда, если повезет, всё складывается как надо. Даже если сначала казалось, что всё идет наперекосяк.
В Светлых Ключах наступала ночь. Тихая, теплая, обещающая новый день. И в этой ночи, в этом покое, в этом запахе трав и цветов было что-то такое вечное и правильное, что не передать словами. Это можно было только чувствовать. Как чувствовала сейчас Аля, сидя на крыльце с самыми родными людьми на свете. Как чувствовал Глеб, обнимая жену и глядя на спящее небо. Как чувствовал маленький Егор, даже не понимая еще, что он — главное чудо в жизни своих родителей.