Николай шел обратно по улице и считал шаги. Не потому, что надо было считать, просто чтобы голова была занята хоть чем-нибудь. Следователь позвонил через три дня. Попросил прийти, побеседовать. Неофициально, просто вопросы. Николай пришел.
Молодой следователь Андрей Викторович, лет 35, вежливый, смотрел прямо, вопросы задавал аккуратно. Знаете ли вы таких-то? Бывали ли вы в этом квартале в ноябре-декабре? Показывали ли вы угодья сторонним людям? Николай отвечал осторожно. Не врал, но и не говорил всего. Это было хуже, чем врать. Неудобная середина, которая никому не помогает и не защищает.
Вышел на улицу. Декабрьский мороз ударил в лицо. Он достал телефон, набрал Марину.
— Марин, мне нужно поговорить.
— Да, конечно, приезжайте.
На базе было холодно и пусто. Декабрь, туристов нет. Управляющий уехал на праздники, Марина одна на хозяйстве. Она встретила его, как обычно. Чай, улыбка. Он сел, посмотрел на нее и спросил напрямую, без предисловий:
— Кто такой Игорь?
Марина на секунду замерла. Потом взяла кружку, покрутила в руках.
— Знакомый. Приезжал несколько раз на базу.
— Просто знакомый? Николай Иванович, Марин, меня следователь вызывал. По незаконной охоте в Северном квартале. Я хочу знать, кто такой Игорь и почему ты дала ему мой номер.
Долгая пауза. За окном ветер гнал поземку по двору. Скрипел флюгер на крыше. Марина смотрела в стол.
— Он... он иногда приезжает сюда охотиться. У него есть деньги, он хорошо платит за услуги. Я ему сказала про вас, что вы хорошо знаете угодья. Я не думала, что это...
— Ты не думала...
— Я правда не думала, что так выйдет.
Он смотрел на нее. Девушка с карими глазами, которая умеет слушать и делать так, чтобы рядом с ней было хорошо. Она говорила сейчас, возможно, правду. Не думала, что выйдет именно так. Может, не знала точно, на что шли эти люди. Может, просто не задавала себе лишних вопросов, потому что это было удобнее.
— Николай Иванович, вы на меня злитесь? — спросила она тихо.
Он встал, взял куртку.
— Нет, Марин, не злюсь.
Это была правда. Злиться на нее было бы легко, но неверно. Она жила так, как умела. Это он сам пришел сюда, сам открылся, сам начал выстраивать историю, которой не существовало. Она была не виновата в том, что он придумал ее собственной головой.
Вышел на крыльцо, закурил. Пачка все еще лежала в кармане. Смотрел, как поземка тянется по двору, как лес за забором стоит темный и неподвижный. Его лес. 42 года.
Игорь больше не звонил. Это само по себе было плохим знаком. Люди, которые звонят, пока нужны, перестают звонить сразу, как только ситуация становится горячей. Николай это понял и с этим пониманием жил.
В середине декабря пришла повестка, уже официальная, не просто побеседовать. Возбуждено дело по факту незаконной охоты. Николай Иванович Сомов вызывается для допроса в качестве свидетеля. Пока свидетеля. Он сидел с повесткой в руках и думал о том, что слово «пока» в юридических документах – самое тяжелое слово.
Нина Захаровна заглянула в комнату, увидела его лицо, не спросила ничего, только поставила на стол тарелку с пирогом, сама пекла, с картошкой и луком, как умела только она. Николай посмотрел на тарелку, на старую женщину, стоявшую в дверях с полотенцем в руках. 67 лет. Живет в чужой комнате. Жена не звонит. Дети смотрят, как на чужого. Работа под угрозой. Следователь ждет.
— Спасибо, Нины Захаровна, — сказал он.
— Ешь, — сказала она и ушла.
Он съел пирог. Горячий, с хрустящей корочкой, пахнущий луком и домом. Домом. Вот это слово. Чужой дом, а пах домом.
Его собственный дом, в пяти минутах ходьбы, там жила Галина, там стояла его половина кровати, там висела его куртка, которую он не взял, когда уходил, потому что взял другую. Там на полке стояла банка с гвоздями, которую он поставил туда лет двадцать назад и не переставил ни разу. Там все было его, а он жил здесь и ел чужой пирог.
Марина написала сообщение в ту же ночь. Короткое. «Николай Иванович, я уезжаю. Дмитрий Олегович меня попросил до Нового года закрыть базу и сдать ключи. Спасибо вам за все. Вы очень помогли мне в этом году». Он прочитал. Перечитал. Еще раз. «Спасибо за все. Очень помогли». Написал в ответ одно слово. «Удачи». Отложил телефон. Лег на спину. Смотрел в потолок. Герань на подоконнике чуть шевелилась от сквозняка. За окном декабрьская тьма.
В пяти минутах ходьбы – его дом. В пяти минутах ходьбы жила женщина, с которой он прожил 41 год, которая растила его детей, которая ни разу не позвонила ему за эти три месяца, потому что он сам сказал «мне надо подумать». А она приняла это к сведению и больше не навязывалась. Вот оно все. Вот результат. Рюкзак с геологической рамой в углу, продавленный диван, повестка на столе, восемь тысяч в ящике, которые жгут дерево насквозь. Николай закрыл глаза. Где-то в лесу за поселком выл волк. Далеко, едва слышно. Один раз, потом тишина. Он лежал и слушал эту тишину и думал, что завтра нужно что-то делать. Не ждать, пока само не рассосется, не надеяться, что обойдется. Делать. Что именно, он пока не знал. Но что-то сдвинулось. Как лед в марте. Снаружи еще держат, но уже не везде.
Утром он встал в четыре, как всегда. Тело не спрашивало, хочет ли он вставать. Просто вставало. Оделся, вышел на улицу. Мороз был под тридцать, воздух стоял неподвижно, как стекло. Небо над поселком еще черное, только на востоке, за лесом, едва заметная серая полоса. Николай постоял на крыльце, подышал. Пар из рта, скрип снега под сапогами, запах дыма из трубы соседнего дома. Вот оно. Вот это все и есть его жизнь. Не иллюзия второй молодости, не чужая улыбка за стойкой администратора. Вот это. Морозный воздух, скрип снега, серая полоса рассвета.
Он принял решение еще ночью, когда лежал без сна и слушал тишину. Может, даже раньше, просто не признавался себе. Сейчас признался. Первым делом – следователь. Андрей Викторович принял его без записи, сразу. Усадил, достал папку. Приготовился слушать с тем профессиональным спокойствием, которое бывает у людей, привыкших слышать всякое и не удивляться.
Николай говорил ровно, без лишних слов, без оправданий. Дату первого выезда, дату второго. Маршруты. Место у болотины. Игорь, Вадим, имена, описание. Номер внедорожника, который он запомнил машинально, как запоминает все, что видит в лесу. Три тысячи в первый раз, восемь во второй. Где деньги? В ящике комода у Нины Захаровны, нетронутые, можно забрать. Андрей Викторович писал, не перебивал. Когда Николай замолчал, поднял голову.
— Вы понимаете, что это показания против себя?
— Понимаю.
— Вас никто не принуждал давать именно такие показания.
— Знаю.
Николай посмотрел на следователя прямо.
— Я сам пришел. Сам рассказал. Делайте, что положено.
Андрей Викторович помолчал. Потом сказал неофициально, просто как человек человеку.
— Это зачтется, Николай Иванович, то, что сами пришли.
Николай кивнул, встал, застегнул куртку.
— Я не за этим пришел, просто по-другому не умею.
Вышел на улицу, постоял, выдохнул. Стало легче. Странно. Стало легче. Не потому, что проблема исчезла. Она никуда не исчезла. Протокол, штраф. Возможно, что-то серьезнее. Это еще предстоит разобраться. Но внутри легче. Как бывает, когда нес что-то тяжелое и, наконец, поставил. Руки еще гудят, но уже не надо держать.
В районном охотхозяйстве в тот же день написал объяснительную. Изложил все честно. Показывал угодье людям без санкций руководства. Осознает нарушение служебной дисциплины. Готов нести последствия. Молодой начальник читал долго. Дважды перечитал. Смотрел на Николая с каким-то затрудненным выражением. Видно было, что такого не ожидал. Привык, наверное, что люди оправдываются, перекладывают, виляют, а тут – вот, все прямо, без виляний.
— Сомов. Вы понимаете, что я обязан передать это дальше?
— Понимаю.
— И что это может означать дисциплинарное взыскание, а при худшем развитии – увольнение?
— Понимаю.
Начальник закрыл папку.
— Идите, я свяжусь с вами.
Николай вышел, сел на снегоход. Сидел минуту, не заводил. 42 года в этом лесу. Если уволят, уволят. Это будет больно, очень больно. Но ложь была бы больнее, он это знал уже точно. Некоторые вещи понимаешь только, когда теряешь. Честь одна из них. Завел снегоход, поехал в лес. Обход в тот день он делал долго, не спешил. Ехал по своим тропам, смотрел на следы, на деревья, на небо между ветвями. Лес стоял в зимнем оцепенении, белый и молчаливый. У солонца остановился, вышел, постоял. Здесь, на этой тропе, он однажды показал Марине, где лоси ходят на рассвете. Она слушала тогда внимательно, наклонив голову.
Он думал, интересно человеку. Может, и было интересно, просто у человека была своя жизнь, свои нужды, свои счеты с миром. Неплохой человек, просто другой, и с другим он не совпал ни по одной точке, только придумал себе, что совпал. Он не злился на нее, это было важно, понять, что не злиться. Злость была бы проще, злость дает опору. Но опора на злость ненадежная, как лед по первому морозу. Держит, пока не наступишь по-настоящему.
На обратном пути остановился у поворота на свою улицу. Как в октябре. Только сейчас не поехал дальше к Нине Захаровне. Заглушил двигатель. Слез со снегохода. Пошел пешком. Дом стоял темный, ставни закрыты. Только в одном окне, кухонном, свет. Галина была дома. Конечно, была дома. Куда ей идти в декабрьскую темень в семь вечера? Он остановился у калитки. Взялся за щеколду. Холодный металл обжег пальцы через перчатку. Постоял. Потом открыл. Калитка скрипнула. Знакомо. Он знал этот скрип 20 лет. Все собирался смазать петлю и все откладывал. Прошел по дорожке к крыльцу. Остановился. Поднялся на ступеньки. Постучал. В собственный дом. В первый раз за 41 год постучал, потому что уже не был уверен, что имеет право просто войти.
Шаги за дверью. Пауза. Она смотрит в глазок или просто стоит и думает, открывать ли... Потом дверь открылась. Галина стояла в дверном проеме. Домашний халат, тапочки, волосы убраны назад. Смотрела на него без выражения. Ни холодно, ни тепло. Просто смотрела. Он смотрел на нее. Морщины у глаз, которые стали глубже за этот год, или он просто давно не смотрел так внимательно.
— Галь, — сказал он, — можно войти?
Долгая пауза. Ветер прошел по улице, качнул фонарь на столбе, тень качнулась по снегу.
— Ноги вытри, — сказала Галина и отошла вглубь коридора.
Он вытер ноги, вошел. Дверь закрылась за ним и пахнула домом так сильно, что он на секунду зажмурился. Борщ на плите, старый линолеум, герань на подоконнике. Другая герань, не Нины Захаровны, своя, которую Галина рассаживала каждый год. Все то же самое, все его. Галина стояла у плиты спиной к нему, помешивала что-то в кастрюле.
— Раздевайся, — сказала. — Есть будешь?
Он снял куртку, повесил на крючок, свой крючок, четвертый слева, где всегда висела его куртка. Прошел в кухню, сел на свое место у окна. Галина поставила перед ним тарелку. Борщ, густой, темный, со сметаной. Она знала, что он любит со сметаной.
Они молчали, пока он ел. Она сидела напротив, держала кружку с чаем двумя руками, смотрела в стол. За окном поселок, фонарь, снег. Николай доел, отложил ложку.
— Галь, мне нужно тебе рассказать кое-что. Не только про уход. Про работу тоже. Там неприятности.
Она, наконец, подняла глаза.
— Рассказывай.
Он рассказал все. Про Марину, про Игоря, про выезды, про лося, про деньги в ящике, про следователя, про объяснительную. Говорил долго, ровно, не приукрашивал и не умолял. Галина слушала, не перебивала. Лицо не менялось. То самое закрытое, умеющее держать лицо при любых обстоятельствах. Он всегда думал раньше, что это холодность. Сейчас видел иначе. Это была сила. Другая сила, не его. Его была в ногах, в руках, в умении идти в мороз по лесу. Ее — вот в этом. В умении слушать и не ломаться.
Когда он замолчал, она долго молчала тоже. Потом сказала:
— Что следователь?
— Сказал, что явка с повинной зачтется.
— А работа?
— Может уволить. Может взыскание. Пока не знаю.
— Понятно.
Галина встала, убрала его тарелку. Вымыла под краном, поставила сушиться. Повернулась.
— Коля, ты зачем пришел?
Честный вопрос. Заслуживал честного ответа.
— Потому что больше некуда, — сказал он. Потом подумал и добавил: — И потому что хочу домой, если пустишь.
Галина смотрела на него долго. Он не отводил взгляд. Это было важно, не отводить.
— Не сегодня, — сказала она наконец. — Иди, мне надо подумать.
Он кивнул, встал, взял куртку, оделся. У порога остановился.
— Галь, я знаю, что это не объяснение и не оправдание. Я просто хочу, чтобы ты знала. Я не был ни с кем. Там не было ничего такого. Я был дурак, но не такой дурак.
Она молчала.
— И еще. Ты все это время держала дом. Одна. Я видел. Свет в окне каждый вечер. Дорожка расчищена. Все как надо. Ты держала. Спасибо.
Галина отвернулась к окну. Он вышел. На улице постоял у калитки. Небо над поселком было черным и ясным, звезды острые. Где-то далеко в лесу тишина. Николай пошел обратно к Нине Захаровне медленно, не спеша, хрустя снегом под сапогами.
Дорогие друзья, прежде чем мы закончим эту историю, напишите в комментариях вот что. Как вы думаете, должна ли Галина простить Николая и пустить его домой? Или есть вещи, которые не прощаются? Хочу знать, что думаете именно вы.
Январь пришел с оттепелью. Редкость для этих мест, но бывает. Снег просел, с крыш капало, дорога раскисла. Николай ходил на работу пешком. Снегоход на такой дороге не пройдет, вязнет. Ходил и думал, что оттепель в январе – это обманка. Покажет тепло и спрячет обратно. Потом снова мороз, и все, что подтаяло, схватится льдом и будет хуже, чем было.
С работой решилось неожиданно. Молодой начальник вызвал его в середине января, долго молчал, перекладывал бумаги. Потом сказал, что дело о незаконной охоте идет своим ходом. Игорь и Вадим установлены и вызваны на допрос. Их охотничьи лицензии аннулированы. Николаю, как соучастнику, грозит административный штраф за нарушение правил охоты и превышение служебных полномочий. Уголовного дела не будет. Явка с повинной, чистосердечные показания, которые помогли установить основных фигурантов. Все это учли.
По работе выговор и перевод на полставки. Мог быть уволен, но не уволен. Николай вышел из кабинета, постоял в коридоре. Полставки – это половина и без того небольшой зарплаты. Плюс пенсия. Плюс штраф, который надо выплатить. Деньги из ящика как раз покроют. Копейка в копейку, будто жизнь посчитала заранее. Он не чувствовал радости от того, что не уволили, но чувствовал что-то вроде твердой почвы под ногами. Не мягкой, неприятной, просто твердой. Стоять можно.
Виктор позвонил в феврале. Первый раз за два месяца. Сам позвонил, без повода, просто так.
— Пап, как ты?
— Нормально.
— Работаешь?
— Работаю. Полставки теперь, но работаю.
Сын помолчал.
— Мама говорила, ты заходил.
— Заходил.
— И что?
— Ничего. Поел борщ, поговорили. Она сказала, надо подумать.
Виктор снова помолчал. Потом неожиданно:
— Пап, ты в курсе, что она от бессонницы стала таблетки пить с осени?
Николай остановился, шел по улице, остановился прямо посреди дороги.
— Нет, не знал.
— Ну вот. — Голос у сына был без злости, просто устал. — Ты не знал. Она не скажет, ты не спросишь. Вот и живете.
— Витя, не надо.
— Пап, я не пилю. Просто говорю, как есть. Ты вернись домой. Нормально вернись. Не так, как ушел. Поговори с ней по-человечески.
Разговор закончился. Николай стоял посреди улицы. Февральский ветер гнал поземку по дороге. Бессонница. Таблетки. Она молчала, конечно. Куда ей звонить и жаловаться? Не в ее это привычках. Держит. Всегда держит.
В феврале он начал ходить к ней каждый вечер. Не напрашивался, не давил. Просто приходил, стучал. Она открывала, он входил. Они ужинали, разговаривали. Сначала о простом. Поселок, погода, соседи, Виктор, Света. Потом чуть глубже. Однажды она рассказала, что Клавдия с соседней улицы слегла с инсультом, и что ходила к ней несколько раз, носила суп, и что это страшно – видеть человека, который раньше огород один держал, а теперь лежит и говорить не может. Николай слушал. По-настоящему слушал. Не кивал механически. Задавал вопросы. Смотрел на нее.
Однажды она спросила сама, без предисловий, между чаем и тем, чтобы убрать со стола.
— Коля, ты понял хоть, что натворил?
— Да.
— Нет, не так. Не просто «да». Ты понял?
Он положил кружку на стол, посмотрел на нее.
— Понял, Галь. Я бежал от старости. Думаю, что если рядом кто-то молодой и смотрит на тебя, как на нужного человека, значит, ты еще не старый. Глупость. Детская глупость в 67 лет. И я из-за этой глупости сделал тебе больно. И детям. И себе заодно, если честно.
Галина смотрела на него. Долго.
— А она? Это твоя Марина?
— Уехала. В декабре еще.
— Ты скучаешь?
Честный вопрос. Заслуживал честного ответа.
— Нет. Скучаю потому, что придумал. Это разные вещи.
Галина кивнула, встала, убрала кружки, стояла у раковины спиной, потом сказала тихо, в стену, не к нему:
— Я тоже виновата. Я перестала тебя видеть. Видела мужика, которому надо еду поставить и таблетки напомнить. А ты живой. Забыла, что ты живой.
Это, наверное, было самое трудное, что она говорила в своей жизни. Он знал ее, она не привыкла признавать такое вслух. Для нее это стоило больше, чем любые слезы.
— Галь... — сказал он.
— Не надо, — отрезала она. — Я сказала и все. Не делай из этого концерт.
Он помолчал, потом тихо засмеялся. Она обернулась, удивленно, почти обиженно. Потом тоже чуть дернулись губы.
— Иди уже домой, — сказала она. — К Захаровне своей. Поздно.
— Хорошо.
— И завтра приходи. Забор с северной стороны совсем покосился. Посмотришь.
Он надел куртку, у порога остановился.
— Галь.
— Что?
— Спасибо.
Она не ответила, но не отвернулась.
Март в Кедровом – это еще не весна, но уже не зима. Что-то среднее, неустойчивое. Днем капает с крыш, ночью схватывает. Снег серый, осевший. Под ним угадывается земля. Лес начинает просыпаться. Не вдруг, медленно. Как просыпается человек после тяжелой болезни. Сначала дыхание, потом движение, потом жизнь.
Николай вернулся домой в начале марта. Ни торжественно, ни с объяснениями. Просто в один день принес рюкзак с геологической рамой, поставил у порога, и Галина ничего не сказала, только кивнула в сторону комнаты. Он занес рюкзак, разложил вещи, повесил куртку на свой крючок, четвертый слева. Куртка висела там, как будто никуда не уходила. Это не было хэппи-эндом из кино. Счастье со слезами, объятий, музыки. Ничего такого. Это было иначе. Два немолодых человека жили в одном доме, ели за одним столом. Иногда разговаривали, иногда молчали. Между ними был воздух. Не теплый пока, но и не ледяной. Что-то среднее, неустойчивое. Как март.
По вечерам, когда Галина смотрела телевизор, Николай иногда садился рядом. Не потому, что интересно было смотреть. Просто сидел рядом. Она не прогоняла. Дети звонили чуть чаще. Виктор — раз в неделю, иногда два. Света прислала фотографии внуков. Николай отвечал на сообщение. Раньше не умел. Попросил Галину показать, как. Она показала, без лишних слов. Только поправила два раза, когда он тыкал не туда. Штраф он выплатил в феврале. Полностью, сразу. Деньги из ящика. Все до рубля. Ящик выбросил.
На работе полставки. Обходы три раза в неделю. Молодой начальник здоровался при встрече уже нормально, без той напряженности, что была после объяснительной. Может, зауважал. Может, просто время прошло. Коллеги, двое оставшихся егерей, ничего не спрашивали. Только Семенович однажды сказал за чаем, не глядя в сторону:
— Правильно сделал, что сам пришел. Так и надо.
И все. Больше не возвращались к теме.
В лесу весной Николай нашел у болотины след лося. Старый бык, мощные копыта, характерная походка. Такой же, как тот, что убили в ноябре, или другой, не узнать. Он остановил снегоход, вышел, присел на корточках над следом. Смотрел долго. Лось прошел здесь недавно, час, может, два. Живой, здоровый. Шел спокойно, не спеша. Жил. Николай выпрямился, огляделся. Лес стоял в предвесенней дымке. Березы чуть порозовели, почки набухали, еще не раскрылись. Тихо. Только где-то далеко дятел стучал по сухому стволу. Методично, деловито, без спешки. 42 года этот лес. Через два года — 44. Если не уволят окончательно, если здоровье позволит, если все будет как надо, а если и уволят, все равно будет ходить сюда. Не как егерь, просто так. Этот лес никуда от него не денется, и он от него тоже.
Он вернулся к снегоходу, завел, поехал дальше по тропе. Впереди еще три километра обхода, потом домой. Дома Галина, наверное, уже варит что-нибудь. Или не варит, сидит с книгой. Она в последнее время стала читать по вечерам. Говорит, что помогает от бессонницы лучше таблеток. Он привез ей из района книгу, толстую, в мягкой обложке. Она выбрала сама по аннотации. Взяла без лишних слов, только потом, уже читая, сказала мимоходом:
— Хорошая книга.
Он воспринял это как многое.
Снегоход вышел на открытое место. Небольшая поляна, где летом бывало много черники. Небо над поляной было широкое, светлое, с высокими мартовскими облаками. Николай остановился, заглушил мотор. Просто посмотреть. Вот что было в его жизни. Этот лес, это небо, это земля. Галина дома, Виктор в Иркутске, Света в Красноярске. Старый снегоход, сапоги, геологический рюкзак. Полставки и пенсия, которых едва хватает. Выговор в личном деле. И то, что все это — его. Настоящее, непридуманное. Купленное не деньгами, а тем, что прожил, что сделал, и чего не должен был делать, но сделал, и за что ответил.
Человек в 67 лет не начинает жизнь заново. Это неправда, которую любят говорить для красоты. Он не начинает заново. Он продолжает то, что есть, с тем, что осталось, по-другому. Если хватает честности, сил. Не у всех хватает. У Николая Ивановича Сомова, егеря, поселок Кедровый, Иркутская область, хватило. Он завел снегоход, развернулся и поехал домой.