Лёва вывел карандашом кривоватую букву «А» — левой рукой, как всегда. Я сидела рядом, поправляла тетрадку, когда услышала за спиной:
— Почему он рисует левой рукой? — Голос свекрови звучал так, будто она обнаружила у нас дома таракана. — Он у вас что, какой-то дефективный?
Я обернулась. Галина Петровна стояла в дверях детской, сжав губы в тонкую ниточку. На ней был новый бежевый костюм — она всегда одевалась так, будто шла не в гости к сыну, а на приём к директору школы.
— Он левша, — сказала я ровно. — Ему так удобнее.
— Удобнее, — передразнила она. — Ты же понимаешь, что это надо исправлять? В моё время всех переучивали, и ничего, нормальными людьми выросли.
Лёва поднял голову, посмотрел на бабушку широко, как смотрят дети, когда не понимают, почему взрослые вдруг заговорили странным тоном.
— Мам, не надо, — сказал Саша из коридора. Он как раз развешивал её пальто. — Сейчас никого не переучивают.
— Вот именно что не переучивают. Поэтому и растут какие-то... — она замолчала, но слово повисло в воздухе, как занавеска, которую забыли задернуть.
Я встала, взяла Лёву за руку.
— Пойдём, покажешь бабушке свои рисунки.
Он кивнул, потянул меня к столу, где лежала стопка листов. Динозавры, машины, наш кот Барсик — всё нарисовано старательно, с деталями, которые пятилетний ребёнок обычно пропускает. Я гордилась этими рисунками. Воспитательница в садике говорила, что у Лёвы хорошо развита мелкая моторика.
Галина Петровна взяла один лист, посмотрела.
— Ну да, — сказала она. — Красиво. Но это не отменает того, что надо привыкать к правой руке. Иначе в школе будут проблемы.
— Какие проблемы? — спросила я.
— Да все! — Она махнула рукой. — Парты неудобные, учителя не любят левшей, да и вообще... это же не нормально.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не от злости даже — от усталости. Мы уже два года жили с Сашей и Лёвой в этой квартире, которую он снимал до нашей встречи. Галина Петровна приезжала раз в месяц, и каждый раз находила что-то, что делалось «неправильно». То суп я варила не из той курицы, то Лёву одевала слишком легко, то вообще — зачем я вышла на работу, когда ребёнку нужна мать дома.
Саша обычно отмалчивался. Говорил: «Ну мам, ладно тебе», — и уходил курить на балкон.
В этот раз он тоже промолчал.
Мы сели ужинать. Я приготовила запеканку — Лёва её любил. Галина Петровна ковыряла вилкой, морщилась.
— Творог какой-то кислый.
— Обычный, из магазина, — сказала я.
— Вот-вот. Надо брать на рынке, у проверенных людей.
Я кивнула, хотя знала: на рынке творог стоил в два раза дороже, а до зарплаты ещё неделя.
Лёва ел молча, левой рукой держал ложку. Галина Петровна смотрела на него, потом на меня, потом снова на него.
— Сашенька, — сказала она наконец. — Ты же понимаешь, что это надо как-то решать?
Саша поднял глаза.
— Что решать?
— Ну это. — Она кивнула на Лёву. — Переучивать надо. Пока не поздно.
— Мам, врачи говорят, что переучивать нельзя. Это может навредить.
— Какие врачи? — Она фыркнула. — Эти современные, которые на каждый чих таблетки выписывают? Я вот Витю Соколова помню, он тоже левой рисовал, так его мать за месяц переучила. Сейчас он инженер, между прочим.
Я положила вилку.
— Галина Петровна, мы не будем его переучивать. Это вредно для психики. Могут начаться заикания, нервные тики...
— Ой, какие тики, — отмахнулась она. — Вы просто балуете его. Вот и всё.
Лёва вдруг сказал:
— Бабушка, а почему плохо рисовать левой рукой?
В комнате стало тихо. Галина Петровна открыла рот, закрыла.
— Не плохо, Лёвушка. Просто... необычно.
— А я необычный?
— Нет, ты... — Она замолчала, посмотрела на Сашу.
Саша встал, взял тарелки.
— Лёва, ты нормальный. Всё хорошо.
Он ушёл на кухню. Я слышала, как он открыл кран, как зазвенела посуда.
Галина Петровна сидела, сложив руки на коленях. Лицо у неё было такое, будто она проглотила что-то горькое.
— Я же хочу как лучше, — сказала она тихо.
— Знаю, — ответила я. И это была правда.
Она правда хотела как лучше. Просто её «лучше» было из другого времени, где всех подгоняли под один стандарт, и это считалось заботой.
Вечером, когда Лёва уснул, я сидела на кухне с чаем. Саша вышел покурить, вернулся, сел напротив.
— Прости, — сказал он.
— За что?
— За маму. Она... такая.
Я кивнула.
— Ты мог бы сказать ей чётче.
— Я сказал.
— Ты сказал «не надо». Это не то же самое.
Он потёр лицо ладонями.
— Она не изменится, Лен. Ей семьдесят два. Какой смысл с ней спорить?
— Смысл в том, что Лёва слышит.
Саша молчал. Потом сказал:
— Я поговорю с ней. Завтра.
Я не ответила. Знала, что завтра он скажет что-то вроде «мам, ну ты пойми», а она кивнёт и через месяц снова начнёт.
На следующий день Галина Петровна уехала. Перед отъездом она поцеловала Лёву, сунула ему в руку двести рублей.
— Купи себе что-нибудь, — сказала она.
Лёва спрятал деньги в карман — левой рукой. Галина Петровна поджала губы, но промолчала.
Вечером Лёва рисовал за столом. Я готовила ужин, слушала, как он что-то напевает себе под нос.
— Мам, — сказал он вдруг. — А правда, что я необычный?
Я вытерла руки, подошла, села рядом.
— Правда. Но это хорошо.
— Почему?
— Потому что все люди необычные. Кто-то рисует левой рукой, кто-то правой, кто-то вообще ногами. Главное, чтобы получалось.
Он задумался, кивнул.
— У меня получается?
— Очень хорошо получается.
Он улыбнулся, вернулся к рисунку. Я смотрела, как он выводит линии — уверенно, точно, левой рукой. И думала, что, может, когда-нибудь Галина Петровна поймёт. А может, и нет. Но это уже не так важно.
Важно, что Лёва знает: он нормальный. Такой, какой есть.
Саша так и не поговорил с матерью — не завтра, не через неделю. Но через месяц, когда она снова приехала, он сам дал Лёве карандаши и сказал: «Рисуй, как тебе удобно».
Галина Петровна поджала губы, но промолчала.
Это было маленькое, почти незаметное изменение. Но я его увидела.