- Валентина Ивановна, нам детскую нужно расширять, вам придется на кухню перебраться. Там раскладушку поставим, вполне удобно будет.
Светлана произнесла это так, будто сообщала прогноз погоды. Стояла у дверного косяка, поправляла лак на ногте большим пальцем и почти не смотрела в сторону свекрови. Только что зашла с работы, сумку еще не поставила, а уже, значит, решила. Андрей топтался рядом, смотрел в пол.
Валентина Ивановна сидела за кухонным столом. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем и лежала раскрытая книга, которую она уже минут двадцать не читала, а просто держала, глядя в окно. За окном качались голые ветки тополя. Январь в Ярославле выдался серым, без снега, с мокрым асфальтом и низким небом.
Она не ответила сразу. Взяла кружку, сделала глоток холодного чая. Подумала о том, что тополь этот помнит еще Колю, покойного мужа, как он курил на балконе и смотрел на этот же тополь. Четыре месяца прошло, как Коли не стало. Четыре месяца она жила в тишине, которая сначала давила, а потом стала почти привычной.
- Я подумаю, - сказала она наконец.
Светлана пожала плечами и ушла в комнату.
Андрей присел на табуретку напротив.
- Мам, ну ты пойми. Нам правда нужно. Мы ребенка планируем, надо место готовить.
- Андрюш, ты только женился в мае. Ребенка планируете уже сейчас?
- Ну, в перспективе. Надо же заранее.
Валентина Ивановна посмотрела на сына. Тридцать пять лет, широкие плечи, большие руки, которые умеют держать молоток и починить кран, но никогда ничего не держат твердо. Хороший мальчик, добрый, не злой, но мягкий, как незастывший хлеб. Всю жизнь она это знала и всю жизнь думала, что это ничего, что вырастет, окрепнет. Не окреп.
Они переехали к ней в сентябре, через четыре месяца после свадьбы. Андрей позвонил в конце августа и сказал, что им с Аней, то есть со Светой, негде жить, что снимать квартиру дорого, что это ненадолго, только пока накопят на первый взнос. Валентина Ивановна согласилась, не раздумывая. Конечно, сын. Конечно, пусть живут. Куда же еще.
Квартира у нее была двухкомнатная, на пятом этаже панельного дома на улице Революционной. Хорошая квартира, обжитая. В большой комнате, которую они с Колей называли залом, стоял старый румынский гарнитур, коричневый, с темными стеклами в шкафу, за которыми хранились книги и Колины грамоты с работы. В спальне, маленькой, стояла двуспальная кровать, тумбочки и комод. На подоконниках в обеих комнатах и на кухне теснились горшки с геранью, красной и розовой, Колин запах как-то незаметно ушел из квартиры, а запах герани остался, стал ее собственным, привычным.
Первые недели жизни вместе шли сносно. Светлана была вежлива, немногословна, готовила иногда ужин. Андрей ездил на работу, возвращался усталый, смотрел телевизор. Валентина Ивановна старалась не мешать, ложилась пораньше, вставала пораньше, уходила гулять, чтобы молодые побыли одни. Ей казалось, что так можно прожить. Временно же.
Но в октябре что-то сдвинулось.
Сначала Светлана попросила передвинуть диван в зале. Не посоветовалась, не спросила. Именно попросила, точнее даже сообщила, что диван стоит неудобно и его надо поставить к другой стене. Валентина Ивановна промолчала. Диван подвинули. Потом исчез с полочки в прихожей деревянный медведь, которого Коля привез из Вологды лет тридцать назад. Валентина Ивановна спросила.
- Я убрала, он пыль собирает, - сказала Светлана. - Я его в шкаф положила.
В шкаф. В кладовку, в темноту.
Потом пришла очередь Колиных вещей в зале. Светлана вынесла на лестничную клетку стопку журналов «Наука и жизнь» за восьмидесятые годы, которые Коля берег и перечитывал. Валентина Ивановна увидела это случайно, успела забрать половину. Спросила Андрея. Андрей сказал:
- Мам, ну это же просто старые журналы. Там пыль, Света права.
Потом была герань.
Светлана пришла на кухню, где Валентина Ивановна поливала горшки, и сказала без предисловий:
- Валентина Ивановна, уберите, пожалуйста, это все. У меня аллергия на герань.
- Аллергия? - Валентина Ивановна поставила лейку. - Что-то раньше не жаловались.
- Раньше не так сильно было. Сейчас хуже. Врач сказал убрать все цветущее.
- Герань сейчас не цветет, январь.
- Ну и листья тоже. Вот, - Светлана достала телефон, показала что-то, - написано.
Валентина Ивановна смотрела на телефонный экран. Там было написано про аллергены, про биологические частицы, про что угодно. Она не читала. Она смотрела на свои руки, на землю под ногтями, на горшки с геранью, некоторые из которых достались ей еще от матери, укорененные отростки, переехавшие с ней из старой квартиры, с улицы Свободы.
- Я подумаю, - сказала она снова.
Ту ночь она плохо спала. Лежала в темной спальне, слушала, как в зале бормочет телевизор, который Светлана смотрела до полуночи. Думала о Коле. Он бы не смолчал, Коля. Он бы сказал спокойно, без крика, но сказал бы. У него умение было, редкое, говорить твердо и без злости. Она всю жизнь за его спиной была как за стеной. А теперь стены нет, и ветер задувает со всех сторон.
Герань она не убрала. Переставила с кухни в спальню, на подоконник. Закрыла дверь в спальню и сказала Светлане, что цветы теперь только в ее комнате.
Светлана ничего не сказала, только поджала губы.
В ноябре случилось то, что Валентина Ивановна потом называла про себя «история с вещами». Она уехала на три дня в Кострому, к сестре Тамаре, у которой был день рождения. Оставила молодым ключи, попросила не трогать на столе документы и в комоде не рыться. Вернулась, сразу почувствовала: что-то не то. Воздух другой. Прошла в спальню, открыла шкаф.
Коли пальто не было. Серое зимнее пальто, в котором он ходил последние три года. Она его не собиралась выбрасывать. Она иногда открывала шкаф и касалась этого пальто рукой. Просто рукой, по рукаву.
Она вышла в зал.
- Света, где Колино пальто?
Светлана подняла глаза от телефона.
- Которое? Серое старое? Я отнесла в контейнер для вещей, который у подъезда стоит. Оно место занимало, и носить его некому.
Валентина Ивановна стояла посреди зала. Она не закричала. Она не заплакала. Она просто стояла и чувствовала, как внутри что-то медленно и необратимо отламывается, как льдина от берега. Тихо, без треска.
- Это была моя вещь, - сказала она. - Моя. В моем шкафу. В моей квартире.
- Ну, это же просто старое пальто. Я думала, вы не заметите.
- Думала, не замечу?
Андрей вошел из кухни с бутербродом в руке.
- Мам, ну успокойся. Пальто и пальто, оно же правда старое было.
Валентина Ивановна посмотрела на сына. На бутерброд в его руке. На его спокойное, немного виноватое, но не по-настоящему виноватое лицо.
- Ладно, - сказала она и ушла к себе в спальню.
Закрыла дверь, села на кровать. Герань на подоконнике чуть качнулась от сквозняка. Старые обои с серым рисунком, похожим на мелкие листья ивы, слегка выцвели у окна. Она смотрела на эти обои и думала: это ее обои. Она выбирала их с Колей в восемьдесят девятом году, они клеили их вдвоем, стол на стол ставили, чтобы достать до потолка, и смеялись над тем, как Коля свалился и чуть не потянул рулон за собой.
Это ее квартира. Ее жизнь. Ее пальто в шкафу.
Она решила поговорить с Андреем. Нормально поговорить, без Светланы, один на один. Поймала его в воскресенье утром, пока та спала.
- Андрюш, садись. Нам надо поговорить.
Андрей сел, взял яблоко из вазочки, начал крутить в руках.
- Мам, я знаю, что ты хочешь сказать.
- Вряд ли. Я хочу сказать, что так нельзя. Света выбрасывает вещи из моей квартиры без спроса. Я не могу с этим мириться.
- Ну она же просто хотела порядок навести.
- Это не ее порядок. Это мой дом.
Андрей погрыз яблоко. Посмотрел в окно.
- Мам, ну вы просто немного разные. Надо притереться. Это временно же.
- Вы здесь уже три месяца.
- Ну мы же говорили про ипотеку. Это не быстро, ты понимаешь.
- Понимаю. Но пока вы здесь, я прошу уважать мои вещи. И мои цветы. И то, что мне дорого.
Андрей закивал, как кивают детям, которым обещают купить игрушку. Она это видела, но надеялась.
Не помогло. В декабре Светлана объявила войну гарнитуру.
- Валентина Ивановна, этот шкаф надо убрать. Он огромный, он съедает всё пространство. Мы хотим поставить современный.
- Куда убрать?
- Ну на дачу, или выбросить. Он старый.
- Он добротный, ему сорок лет, он еще простоит столько же.
- Но он некрасивый.
Валентина Ивановна смотрела на Светлану и думала: двадцать восемь лет. Совсем молодая. Красивая, надо признать, с тонкими чертами лица, с уверенной походкой. Умная, наверное, по-своему. Только вот ее ум весь направлен в одну сторону: взять, занять, расширить. Не злая, нет. Просто такая. Как река, которая не злится на берег, но все равно подмывает его.
- Шкаф останется, - сказала Валентина Ивановна.
Светлана улыбнулась. Такой улыбкой, которая означает: ладно, пока.
На Новый год они собрались все вместе за столом. Валентина Ивановна напекла пирожков с капустой, сделала оливье, сварила холодец. Запах пирожков с утра держался по всей квартире, теплый, сдобный. Коля всегда говорил, что по этому запаху он понимает, что дома. Она пекла и думала об этом, и было одновременно тепло и больно.
Новый год прошел тихо. Светлана много смотрела в телефон. Андрей выпил лишнего и рано лег. Валентина Ивановна сидела одна после полуночи, смотрела в окно на редкие фейерверки над крышами и думала: с Новым годом, Валя. Хорошего тебе нового года.
А в середине января Светлана сказала про кухню.
Первые два дня после этого разговора Валентина Ивановна жила как обычно. Готовила, убирала, ходила в магазин «Продукты 24» на углу, покупала кефир и хлеб. Здоровалась с соседкой Ниной Федоровной с третьего этажа, которая спрашивала, как живется с молодыми. Отвечала: ничего, привыкаем. Возвращалась домой, снимала пальто, вешала на крючок и слышала, как за закрытой дверью зала Светлана разговаривает по телефону. Громко, уверенно, смеется.
На третий день Валентина Ивановна позвонила сыну на работу в обед.
- Андрюш, ты серьезно насчет кухни?
- Мам, ну это же Света предложила. Нам правда нужна вторая комната.
- Зачем? Вы же говорили, это временно.
- Мам, ну мы люди, нам нужно пространство.
- Андрей. Ты слышишь, что ты говоришь? Ты предлагаешь мне жить на кухне в моей квартире.
Пауза.
- Мам, ну потерпи ради нас. Мы же скоро съедем.
Потерпи ради нас. Она слышала это с сентября. Потерпи. Ради нас. Как будто она уже несколько месяцев не терпит каждый день. Как будто это не ее кровать, не ее шкаф, не ее медведь вологодский в темноте кладовки, не ее пальто в чьих-то чужих руках.
- Хорошо, - сказала она. - Я подумаю.
Положила трубку. Долго сидела на табуретке. За окном падал первый за зиму снег, крупный, мокрый. Тополь был уже белый по веткам.
Она думала о другой квартире. О двушке на улице Свободы, где она выросла. После смерти родителей квартира перешла ей, они с Колей ее сдавали, лишние деньги не лишние. Последний жилец, тихий мужчина из Вологды, работавший на заводе, съехал в ноябре, сказал, что перебирается к семье. С ноября квартира стояла пустая. Валентина Ивановна туда не ходила, только платила коммунальные. Не хотелось туда. Там еще больше прошлого, чем здесь.
Она встала, налила воды в лейку и пошла поливать герань.
Всю следующую неделю она наблюдала. Не говорила лишнего, не спорила, просто смотрела. Смотрела, как Светлана по утрам пьет кофе и листает телефон, не здороваясь. Как Андрей уходит на работу, не спрашивая, нужно ли что-нибудь купить. Как они обедают, не предлагая ей сесть рядом. Как Светлана переставила на кухне её сковородку с любимого места и положила вместо нее новую, глянцевую, которую принесла из какого-то магазина.
И еще она смотрела на себя. На то, как она обходит Светлану в коридоре, чуть прижимаясь к стене. Как говорит тихо, чтобы не мешать. Как перестала включать радио по утрам, потому что Светлана однажды поморщилась. Как переложила свои документы в ящик стола и закрыла ящик на ключ, потому что кто его знает.
Она смотрела на себя и думала: Валя, что с тобой происходит? Когда ты стала гостьей в своем доме?
В пятницу вечером она позвонила Тамаре в Кострому.
- Тамара, у меня к тебе вопрос.
- Говори.
- Если бы тебя попросили переехать на кухню в твоей собственной квартире, что бы ты сделала?
Тамара помолчала секунду.
- Я бы попросила их выйти вон. Но я знаю, что ты не такая. Что случилось?
Валентина Ивановна рассказала. Тамара слушала, не перебивала. Когда она закончила, Тамара сказала:
- Валя, ты же понимаешь, что это не остановится.
- Понимаю.
- Ты помнишь квартиру на Свободы?
- Помню.
- Она пустая стоит?
- С ноября.
- Ну вот и ответ.
Валентина Ивановна не ответила сразу. Смотрела на снег за окном, на тополь, на фонарь под окном, который чуть качался от ветра.
- Это же бегство, Тамара.
- Это не бегство. Бегство это когда убегаешь от страха. А ты уходишь к себе. Разница есть.
Она повесила трубку и долго сидела в темноте. Не включала свет. За стеной Светлана смотрела сериал. Смеялся телевизионный смех.
Она думала о том, что Андрей, наверное, обидится. Что он решит, что она бросила его. Что Светлана скажет что-нибудь злое. Что соседи будут удивляться. Думала о том, что ей шестьдесят три года, что она устала, что у нее болят колени в сырую погоду, что она недавно похоронила мужа и ей не нужны войны. Ей нужен покой. Ее покой, ее тишина, ее герань на подоконнике.
Потом она встала, прошла на кухню, включила свет и начала писать список.
В понедельник Андрей и Светлана уехали на работу в половину восьмого. Светлана в дверях сказала:
- Валентина Ивановна, вы подумали насчет кухни?
- Думаю, - ответила Валентина Ивановна.
Дверь захлопнулась. Она постояла, прислушалась к тишине. Лифт загудел, поехал вниз. Всё.
Она прошла в спальню. Достала из-под кровати старый клетчатый баул, который брала в больницу, когда лежала с давлением три года назад. Открыла комод. Начала складывать аккуратно: свитера, теплые носки, нижнее белье, любимый шерстяной платок. Потом документы, все, из ящика: паспорт, пенсионное, Колины бумаги, свидетельство на квартиру обеих квартир, сберкнижка. Сложила в отдельный пакет, переложила газетой.
С подоконника сняла три самых любимых горшка с геранью. Один, который цвел даже зимой, маленькими розовыми кистями. Один, материнский, с толстым стеблем. И третий, который она укоренила из листика Колиного дня рождения, он еще маленький был, только-только корни пустил.
Вызвала такси.
Пока ждала, обошла квартиру. Зашла в зал, посмотрела на гарнитур с Колиными грамотами. Открыла кладовку, достала медведя вологодского, завернула в носовой платок, положила в сумку. Вернулась в кухню. Забрала свою любимую сковородку, которую Светлана убрала. Подумала и взяла еще чашку с блюдцем из старого сервиза, синего с золотом, который они с Колей купили на двадцатилетие свадьбы.
Позвонили из такси. Она оделась, взяла баул и пакет с документами, три горшка поставила в пакет с ручками. Вышла в прихожей, надела ботинки, завязала шнурки. Постояла у порога.
На зеркале в прихожей висела фотография: они с Колей на море, кажется восемьдесят пятый или шестой год, он смеется, она щурится от солнца. Она сняла фотографию, положила в сумку.
Закрыла дверь. Спустилась на лифте. Вышла на улицу. Снег уже не шел, но лежал, чистый, нетронутый, на скамейке у подъезда. Таксист помог поднести баул.
На улице Свободы она не была года три. Квартира встретила ее запахом нежилого помещения, немного сырого, холодного. Она открыла форточку, включила батарею, поставила горшки на подоконник. Обошла комнаты. Здесь было меньше, беднее, чем на Революционной, обои старее, кухня маленькая, ванная с пятном на стене. Но здесь было её. Насквозь её. Здесь стояла кровать, на которой она спала в детстве. Здесь мама пекла пироги. Здесь она делала уроки под лампой с зеленым абажуром, которая до сих пор стояла на столе в комнате.
Она поставила чайник. Пока он грелся, позвонила в домоуправление насчет замены замка. Сказали, мастер придет завтра. Хорошо.
Потом позвонила в банк и отменила автоплатеж. Каждый месяц она переводила Андрею пять тысяч, просто так, «на жизнь». Отменила. Просто нажала кнопку.
Потом позвонила Андрею.
- Мам? Ты откуда звонишь?
- Андрюш, я переехала на квартиру на Свободы. Ключи от Революционной под ковриком оставлю до завтра. Завтра я поменяю замок.
Молчание.
- Как переехала? Куда? Зачем?
- Затем, что мне нужно жить в своем доме, сынок.
- Мам, но ты же, это же наша квартира...
- Моя квартира, Андрей. Моя и папина. Теперь только моя.
Снова молчание. Потом:
- Мам, но мы же договаривались.
- Мы договаривались, что вы временно поживете. Временно не получается. Ничего страшного, квартира ваша теперь. Платите за коммунальные сами, я свою долю переведу на их счет. Деньги ежемесячно больше давать не буду. Вы взрослые люди, Андрей.
- Мам, ты...
- Всё, сынок. Я устала разговаривать. Я поставила чайник. Пока.
Она положила трубку. Чайник как раз закипел. Она заварила чай, добавила ложку малинового варенья из банки, которую нашла в буфете, забытую, видимо, ещё последним жильцом или ею самой. Проверила, не испортилось ли. Понюхала. Нормально, малина.
Сидела за маленьким кухонным столиком с клеенкой в мелкий синий цветочек. Пила чай. В батарее что-то попискивало и булькало, нагревалась. На улице за окном шел человек с собакой. Большая лохматая собака пробежала по снегу и оставила следы.
Вот и всё, подумала Валентина Ивановна. Вот и всё.
Андрей позвонил вечером. Потом ещё раз. Она взяла трубку только на третий раз.
- Мам, Света говорит, ты ключи должна оставить, мы вещи не все перебрали.
- Ключи под ковриком, я сказала.
- А замок ты правда меняешь?
- Правда.
- Мам, но это же нечестно.
Она немного подумала, как ответить.
- Андрюша, я тебя люблю. Но нечестно это было другое. Пока.
Назавтра пришел мастер, поменял замок. Она заплатила тысячу двести рублей, получила новые ключи, два экземпляра, один положила в ящик стола, второй на связку с другими ключами.
Первые дни было неспокойно. Звонил Андрей, почти каждый день. Иногда грубовато, чувствовалось, что Светлана рядом и подсказывает. Один раз позвонила Светлана сама.
- Валентина Ивановна, вы понимаете, что мы теперь вынуждены снимать жильё?
- Понимаю.
- Это дорого.
- Да.
- Вы нас бросили.
- Света, - сказала Валентина Ивановна, - я вас не бросала. Я просто осталась в своей квартире.
Светлана замолчала на секунду, потом сказала что-то резкое и повесила трубку.
Больше она не звонила.
Зима на улице Свободы шла своим чередом. Валентина Ивановна купила в хозяйственном магазине немного земли и пересадила герань в новые горшки. Помыла окна, несмотря на холод, все равно не терпела грязных стекол. Нашла в кладовке старую швейную машину «Чайка», протерла, смазала, попробовала, работала. Стала шить шторы в комнату, купила ткань в «Доме Быта» на Кирова, бежевую, в мелкую клетку.
Соседка по площадке, Зинаида Михайловна, лет семидесяти, узнала, что квартира снова занята, пришла знакомиться. Принесла банку солёных огурцов. Они пили чай, разговаривали. Зинаида Михайловна рассказывала про внуков, про дочку, которая живет в Рыбинске. Валентина Ивановна рассказала про Колю, немного, самое простое: был такой человек, хороший, умер. Зинаида Михайловна покивала, сказала: знаю, как это.
Постепенно жизнь наладилась. Не то чтобы стало легко, нет. Бывали вечера, когда она сидела и слушала тишину, и тишина давила. Бывали ночи, когда снились странные сны, где Коля ходил по квартире на Революционной и не мог найти свои журналы. Она просыпалась, смотрела в темноту, на слабый свет от уличного фонаря сквозь штору, и говорила себе: всё хорошо, Валя. Ты дома.
Весной она записалась в библиотеку, которая была в пяти минутах ходьбы. Стала брать книги, которые давно хотела прочесть и не успевала. По средам ходила на занятия для пенсионеров, которые вела молодая женщина из социального центра, они там лепили из глины, нелепо и весело. Она вылепила маленькую кошку, кривоватую, поставила на подоконник рядом с геранью.
С Андреем она разговаривала редко, раз в неделю. Говорили о простом: как здоровье, как погода. Светлана не звонила. Где они жили, она не спрашивала, он не рассказывал.
Прошло лето. Потом осень. Потом ещё зима.
А в феврале следующего года Андрей позвонил в непривычное время, в середине дня, хотя он обычно звонил по вечерам.
- Мам, у тебя минута есть?
- Есть, говори.
- Мы со Светой разошлись.
Валентина Ивановна поправила трубку.
- Понял.
- Она ушла. В октябре ещё. Я не говорил, думал, может наладится.
- Где ты сейчас?
- Снимаю комнату. На Ленинградской, у пожилой женщины, приличная комната. Работаю на двух работах, с долгами разбираюсь. Мы там кредит брали.
- Знаю.
Молчание.
- Мам, я просто хотел сказать, что знаю, что был неправ. Ты тогда была права. Я просто не умел... ну, как это... видеть.
- Видеть, - повторила она.
- Да. Я не видел, что с тобой происходило. Мне казалось, ну мама, она всё понимает, она потерпит. А ты просто человек. Ты и так много потерпела, пока папа болел.
Горло у нее сжалось. Она встала, подошла к окну. Снег лежал тихий, синеватый в сумерках.
- Как ты сейчас?
- Нормально. Устаю. Но нормально. Первый раз в жизни сам плачу за всё. Сам готовлю. Не умею почти, но учусь.
Она улыбнулась, хотя он этого не видел.
- Яйца вкрутую умеешь?
- Умею.
- Картошку?
- Немного пригорает.
- Надо помешивать чаще.
Они оба помолчали. Это молчание было другим, не тяжелым.
- Мам, можно я приеду как-нибудь?
- Можно.
Он приехал в марте, в воскресенье. Позвонил в домофон, она нажала кнопку. Слышала, как он идет по лестнице, третий этаж, медленно, тяжело, видимо, что-то нёс. Открыла дверь заранее.
Он стоял на площадке с сеткой, в сетке были апельсины и банка кофе. Постарел. Не сильно, но заметно, около глаз появилось что-то, чего раньше не было, какая-то осознанность, что ли. Или просто усталость. Или то и другое.
- Привет, мам.
- Привет, заходи.
Она убрала куртку, провела его на кухню. Поставила чайник. Достала сахарницу, старую, с отколотым краем, которую давно надо было выбросить, но всё не выбрасывалось. Нарезала хлеб. Нашла в холодильнике кусок сыра.
Он сел за стол в клеёнку в синий цветочек, огляделся.
- Уютно тут у тебя.
- Привыкла.
- Мам, а герань та же самая?
- Та же. Три горшка привезла с собой.
Он смотрел на герань на подоконнике, на кривоватую глиняную кошку рядом с ней, на занавески в клетку, которые она сшила сама. На лампу с зеленым абажуром, которая горела на столе, потому что за окном было пасмурно.
Чайник закипел. Она разлила по кружкам. Старым кружкам, не из того синего сервиза с золотом, а из простых, белых, с синей полоской, которые стояли здесь с её студенческих лет.
Они пили чай. Он рассказывал про работу, про комнату на Ленинградской, про то, как хозяйка квартиры, Маргарита Семёновна, учит его делать борщ. Она слушала и иногда говорила что-то, немного. Про библиотеку, про лепку, про то, что Зинаида Михайловна с третьего этажа помогла ей разобраться с квитанциями за капремонт.
За окном медленно начинался снег, мелкий, мартовский, тающий, не успевая лечь.
Он обхватил кружку двумя руками, как в детстве всегда держал стакан с чаем, двумя руками, и она вдруг увидела в нем того мальчика, которому она давала дуть на горячий чай, чтобы остыл. Много лет прошло. Много всего.
За лепку на занятии она однажды сделала не кошку, а просто шар. Большой, гладкий. Преподавательница спросила: что это? Валентина Ивановна сказала: земля. Просто земля. Своя. Преподавательница кивнула, будто поняла.
Они допили чай. Андрей сидел и смотрел в окно. Она смотрела на его руки на столе. Большие, с мозолем на правой ладони, новый мозоль, от второй работы, наверное.
На подоконнике герань стояла тихо, зеленая, живая, немного запорошенная светом из пасмурного окна.