История эта приключилась в середине семидесятых, в одном из тех городов, что растянулись вдоль Волги. Зима в тот год выдалась лютая, ветреная, а морозы стояли такие, что птицы замертво падали на лету.
Мужика того звали Николай, Коля. Работал он машинистом на тепловозе, водил товарняки до самой Москвы и обратно. Дело было хлебное, но тяжелое: тряска, грохот, угарное масло да вечная ломота в костях.
Жена его, Надежда, преставилась пять лет назад. Горе подкосило семью. Остался Колька с двумя сорванцами: Пашкой, которому на тот момент семь стукнуло, и Нинкой, пятилетней конопатой бестией. Без матери дети, конечно, одичали малость. Пашка научился смолить тайком от отца папироски, а Нинка командовала в доме так, что сам Колька, вернувшись с рейса, чувствовал себя не хозяином, а так...
Всю эту неразбериху скрашивал Цыган. Коренастый, черный, как головешка, кобель охотничьей породы. Хвост поленом, а глаза умные, карие, смотрели так, будто он всё понимал, только говорить не умел. Цыган был псом до безобразия добрым. Ни разу за свою жизнь он ни на кого не рыкнул по-настоящему, даже на пьяных грузчиков, что шатались возле депо. Только скалился приветливо да хвостом махал, будто дворняга какая, а не охотничья собака с родословной.
И вот как-то, в конце января Коля привел в дом Раису.
Познакомились они в очереди за молоком. Стоял Николай с бидоном, промерз до печенок, переминался с ноги на ногу, а перед ним стояла она. Высокая, статная, в цигейковой шубе и пуховом платке, из-под которого выбивалась русая коса толщиной с руку. Когда она обернулась, Коля даже рот приоткрыл. Глаза синие-синие, как кусок неба в проруби, губы вишневые, ровные, и от всего ее облика шло такое тепло и сила, что мороз вмиг перестал чувствоваться.
— Что застыл, мил человек? — спросила она, и голос у нее оказался низкий, грудной, словно маслом по сердцу мазнули.
Колька, как ошпаренный, отскочил в сторону, чуть бидон не уронил. Потом разговорились. Рая рассказала, что живет в чужой квартире, муж помер два года назад, детей нет. А сама смотрит на Колю так, что у него внутри всё подогревается. Ну и пригласил он ее в гости — чайку попить, на детишек посмотреть.
Детям она, кстати, сразу понравилась. Нинка, обычно дикая, как кошка, сама к ней на колени запрыгнула. Пашка хоть и ломался, но конфеты, что женщина принесла, взял и даже «спасибо» буркнул. А Раиса весь вечер по хозяйству хлопотала: щи наваристые сварила, заплатки на Пашкиных штанах поставила, деду Колькиному, Кузьмичу, который временно жил в маленькой комнатке, компресс на больную поясницу приложила. Кузьмич, старый въедливый дед, и тот крякал довольно, дымя «козьей ножкой».
Один только Цыган с самого порога взбеленился.
Как только Раиса переступила порог, пёс, спавший до того на половичке, взвился так, будто его кипятком ошпарили. Шерсть на загривке дыбом, из пасти — не лай, а хриплый, утробный рык, какого Николай отродясь от своего добряка не слышал. Бросился он на Раису, да так, что та с визгом отшатнулась к стене, закрываясь ридикюлем.
— Цыган, твою мать! — заорал Коля, хватая пса за ошейник. — Ты что, сдурел?!
Но пёс не унимался. Он рвался из рук, скалил клыки, глаза его налились кровью, а рык перешел в хриплый, надрывный лай, полный такой дикой злобы, что Нинка заревела в голос, а Пашка спрятался за печку.
— Убери его! — кричала Раиса, и в ее глазах, таких синих мгновение назад, плескался самый настоящий ужас, но Николай заметил краем глаза, как дернулось ее лицо, как на миг исказилось оно гримасой, похожей не на страх, а на брезгливость, смешанную с чем-то темным и непонятным. — Убери, говорю! Загрызет!
Кое-как Колька запер пса в чулане. Цыган еще долго скребся в дверь и выл — не по-собачьи, с подвывом, скуля и захлебываясь злобой.
— Ирод твой кобель, — выдохнула Раиса, оправляя шубу. Она уже взяла себя в руки, лицо ее снова стало ласковым и обиженным. — Я из-за него чуть жизнь не потеряла. Слышишь, Николай? Терпеть не могу собак. Грязь от них, блохи по всему дому, антисанитария сплошная. Заразу какую на детей нанесут. Или еще хуже — покусают. А этот-то, этот... бешеный он, что ли?
— Да не было с ним такого никогда! — растерянно оправдывался Коля. — Он мухи не обидит.
— А меня чуть не разорвал, — поджала губы Раиса. — Точно бешенство у него. Ты бы, Коля, подумал. Я к тебе со всей душой, и детишки мне твои по сердцу пришлись. А тут такой пес... Нет, пока он во дворе, я к тебе ни ногой.
Так и закрутилось. Раиса приходила, но только когда Цыгана запирали в чулане. Пес выл там, бился лбом о дверь. Дети плакали, просили выпустить Цыгана, но Раиса их быстро успокаивала: сажала на колени, читала сказки. Пашка с Нинкой стали понемногу привыкать, хотя кобеля все равно жалели.
Кузьмич молчал, покуривал в сторонке, хмурил лохматые брови, на Раису косился недобро. Но помалкивал.
А Коля мучился. С одной стороны Цыган, верный друг, с которым и в лес за утками, и на рыбалку, и просто душу отвести. С другой Раиса, баба-мечта. Умница, красавица, хозяйка от бога. В доме порядок, дети сытые, даже рубашки его глаженые. И ночи с ней... такие ночи, о каких он и думать забыл после смерти жены.
— Что делать-то, дед? — спросил он как-то вечером, когда Раиса ушла к себе, а дети уснули. Цыган лежал у ног Коли, но при упоминании о женщине начинал мелко дрожать и поскуливать.
Кузьмич долго молчал, крутил в пальцах самокрутку, потом сплюнул в жестяную банку.
— Придется мне, видать, вернуться в мой старый дом, — сказал он глухо. — В пригород. Ну, а по что я тебе теперь? Есть кому за детьми приглядывать, пока ты в рейсе. Заберу с собой Цыгана.
— Это ты здорово дед придумал, — обрадовался Николай. — Чего его мучить? И ее... Раю... успокоить надо.
— Ты бы, Колька, не торопился, — вдруг сказал дед, глядя в угол. — Примета есть старая. Собака-то ведьму чует.
— Чего? — Коля даже поперхнулся табачным дымом. — Ты чего, дед, с дуба рухнул? Какая ведьма? Двадцатый век на дворе! Спутники летают, Гагарин в космосе был! Ведьмы...
— Ну да, ну да, — хмыкнул дед. — Спутники. А только я тебе так скажу: когда нечистая сила человека извести хочет, она первым делом от его собаки избавляется. Потому что пес — тварь божья, он зло за версту чует. Она сначала на пса наговаривает, потом на детей. Отправит их куда подальше, чтобы не мешали. А потом и тебя, одинокого, изведет. Высосет всю силу и поминай как звали.
— Дед, хватит байки травить! — рассердился Коля. — Рая женщина хорошая, добрая. Детей, как родных любит.
— А ты глянь, — не унимался Кузьмич. — Глянь, как она на детей-то смотрит, когда думает, что никто не видит. Я видал. Глаза у неё в такие минуты... холодные. Как у щуки. Не по-человечьи.
— Надоел! — отрезал Колька. — Сам ты старый пень. Завидуешь моему счастью.
— Счастье... — проворчал дед. — Ладно, дело твое. Но я тебя предупредил. Собаку не тронь. Она тебе жизнь спасает.
Разговор тот Коля из головы выкинул, но осадок неприятный остался. Утром он собрался, привязал Цыгана на веревку, чтобы не вырывался, и пошли они с дедом на электричку — ехать в пригород, пока Раиса не пришла.
Дети провожали пса с таким ревом, что Колька готов был сквозь землю провалиться. Нинка повисла на Цыгане, не отпускала, Пашка топал ногами и орал:
— Не смей! Это наш пес! Ты его из-за этой... этой продал!
— Цыц, мелюзга! — прикрикнул Коля. — Никто его не продал. В гости к деду поедет. На месяц. Потом и дед вернется и Цыгана заберем.
Он и сам себе не верил. Знал, что не заберет. Раиса ясно дала понять: или пёс, или она. А пёс... пёс, конечно, жалко. Но баба-то какая!
В пригороде было тихо, снежно и глухо. Старик жил в обветшалом доме на краю поселка. Цыган, как понял, что Николай без него уезжать собрался, так начал рваться с веревки, скулить.
— А-а, голубь сизокрылый, — покачал головой дед, удерживая пса. — Не по нутру тебе баба эта, видать. Ладно, живи пока у меня. А ты, Колька... — он посмотрел на внука тяжелым взглядом. — Ты гляди. Если что, беги от неё без оглядки. Она не твоя.
— Ладно, дед, учи еще! — отмахнулся Коля и уехал обратно.
Вернулся он домой под вечер. В доме было тихо, но какая-то странная, гнетущая тишина. Дети не шумели, не бегали. Колька прошел в комнату и увидел Раису. Она сидела на диване, обняв Нинку, и гладила её по голове. Нинка тихонько всхлипывала. Пашка стоял у окна, насупленный, и смотрел на улицу.
— Приехал? — холодно спросила Раиса, даже не повернув головы. — Собаку свел?
— Свел, — буркнул Николай. — Чего ревете? Живой он, здоровый.
— Реветь им нечего, — сказала Раиса и вдруг улыбнулась — той самой сахарной, приторной улыбкой. — Я им пирожков напекла. Нинка, покажи отцу, какие мы пирожки кушали. А ты, Паша, иди уроки учи, не стой столбом.
Дети разошлись. Коля присел рядом с Раисой, хотел обнять, но та отстранилась.
— Погоди, — сказала она тихо. — Я вот что думаю, Коля. Детям тут плохо. Матери нет, ты вечно в рейсах. А у меня подруга есть в Ленинграде, при детском доме работает. Говорит, там условия — сказка. И кормят хорошо, и учат, и в театры водят. Может, отправим их на год-другой? Там, как санаторий. А мы с тобой поживем для себя, обустроимся. А потом и заберем, когда на ноги встанем.
Колю будто ледяной водой окатили.
— Чего? — переспросил он, не веря своим ушам. — В детдом? Да ты с ума сошла? У них отец есть!
— Так это ж не детдом, а, считай, санаторий, — ласково поправила Раиса. — Там не сироты, а дети из неблагополучных семей, у которых родители пьют. А у тебя работа такая — вечно в разъездах. Им там лучше будет.
— Нинка! Пашка! — заорал Колька, вскакивая. — Идите сюда!
Дети выбежали. У Нинки глаза были красные, распухшие.
— Ты чего, сынок? — Николай присел перед Пашкой. — Чего она вам наговорила?
Пашка шмыгнул носом, глянул исподлобья на Раису, которая сидела с каменным лицом, и выдавил:
— Сказала, что ты нас тоже увезешь. К собачке. Что мы тут лишние. Что у тебя теперь новая жена, а мы... мы как обуза.
— Какая, к черту, новая жена? — взревел Коля. Он обернулся к Раисе. — Ты что им плетешь, зараза?!
Раиса встала, спокойная, надменная. И тут Колька увидел то, о чем говорил дед. Губы её были сжаты в тонкую, бледную ниточку, а глаза... в глазах этих не было ни любви, ни ласки, ни даже злости. В них было что-то мертвое, как у рыбы, вытащенной из проруби. И холод такой от них шел, что у Коли мороз по коже пробежал, хотя в доме было жарко натоплено.
— Я им правду сказала, — отчеканила Раиса ледяным голосом. — Ты, Коля, сам решай. Или я, или они. Или ты со своим выводком, или мы с тобой строим новую жизнь. Мне чужие дети не нужны.
— Пошла вон, — тихо сказал Коля.
— Что?
— Вон, я сказал! — заорал он так, что стекла задребезжали. — Чтоб духу твоего здесь не было! Это мои дети! Мой дом! И собака моя была! А ты... ты...
Дальше он говорить не мог, потому что горло перехватило. Схватил шубу, которая на вешалке висела, швырнул женщине, потом схватил её саму за шиворот и вытолкал в сени.
— Чтоб я тебя больше не видел! — орал он ей вслед, когда она, спотыкаясь, выбежала на мороз. — Ведьма!
Дверь захлопнулась. Коля стоял, тяжело дыша, и дрожал всем телом. Обернулся. Дети стояли посреди комнаты, бледные, перепуганные, и смотрели на него огромными глазищами.
— Батя, — прошептал Пашка. — А Цыган? Цыган к нам вернется?
Николай шагнул к ним, рухнул на колени, обнял обоих сразу и взревел в голос, как медведь раненый.
— Вернется, сынок, — бормотал он сквозь слезы. — Вернется. Завтра же поеду, заберу. Простите меня, дурака старого. Простите.
На том дело, казалось бы, и кончилось.
Раиса больше не приходила. В городе поговаривали, что видела её с каким-то новым мужиком, видным, из начальства. Коля старался не думать о ней. Цыган вернулся в дом, и радости не было предела. Пёс ходил за хозяином хвостиком, лизал руки, скулил от счастья. Дети вечерами засыпали, обнявшись с ним. Кузьмич одобрительно крякал и нахваливал внука за то, что одумался.
Но история на этом не закончилась.
Примерно через год Николай встретил на вокзале своего давнего приятеля, Степана. Степан работал диспетчером, был мужик видный, косая сажень в плечах, вдовец, имел одного сына-студента. Степан выглядел плохо. Исхудал, пожелтел, под глазами чернота, взгляд мутный, руки трясутся.
— Степан, ты чего такой? — удивился Колька. — Заболел, что ли?
Степан махнул рукой, закашлялся надрывно, грудным кашлем.
— А-а, Коля... жизнь, она... Женился я, Коля. Раечка, может, знаешь? Женщина — загляденье. Думал, счастье привалило. А оно вон как...
— Какая Раечка? — похолодел Колька.
— Да Раиса, — Степан даже оживился немного. — Красивая, глаза синие, коса русая. Хозяйственная. Сына моего, Лешку, уговорила в Ленинград отправить, учиться. Говорит, там институт хороший, перспективы. Я сад продал, чтобы деньги были. Большой сад, на склоне, яблони, вишни... Жалко, но для сына чего не сделаешь? А сам вот... сохну, Коля. Сохну, как трава на корню. Врачи ничего не понимают. А она... — Степан понизил голос, оглянулся. — Она по ночам надо мной стоит, Коля. Стоит и смотрит. Я просыпаюсь — а она сидит, в глаза мне глядит, и глаза эти... светятся в темноте. Будто кошачьи. Я боюсь её, Коля. Боюсь, а уйти не могу. Сил нет.
Колю как громом ударило.
— Сад продал, говоришь? — переспросил он хрипло. — Сына в Ленинград отправил? А сам болеешь?
— Да, — кивнул Степан. — А что?
— А то, Степа, — Николай схватил его за плечо, встряхнул. — Беги ты от неё. Беги, пока не поздно. Прямо сейчас. Собирай манатки и беги. Она не баба, она... она ведьма, Степа. Я сам чуть не попался. Она мне собаку велела выгнать, потом детей хотела сплавить.
Степан посмотрел на него мутными глазами, усмехнулся горько:
— Ты чего, Коля, с ума сошел? Какая ведьма? Врач сказал, у меня туберкулез, открытая форма. Потому и сохну. А Раечка за мной ухаживает. И ночами сидит, боится, что умру. Любит она меня...
— Да какая любовь, дурак! — заорал Коля. — Высосет она тебя! Ты на себя посмотри — ты же труп! Она твой дом получит, всё имущество! А ты сгинешь!
Но Степан только отмахнулся и ушел, шатаясь, в сторону аптеки.
Через два месяца его не стало. Врачи констатировали скоротечную чахотку. А Раиса, как и следовало ожидать, осталась полноправной хозяйкой его добротного дома, и с пропиской в городе.
Про сына Степана, Лешку, говорили разное. Кто-то шептал, что он в Ленинграде в дурную компанию попал и сгинул где-то в подворотне. Кто-то — что вернулся, но Раиса его на порог не пустила, мол, не прописан, а дом теперь её. А Лешка запил горькую и пропал без вести.
Коля, узнав об этом, грустный пришел домой. На завалинке сидел дед, курил. Цыган лежал у его ног, положив морду на лапы.
— Видал, дед? — глухо спросил Коля. — Степана-то... помнишь его? Восемьдесят килограммов мужик был, гвозди руками гнул. А теперь...
Кузьмич долго молчал, потом затянулся самокруткой, выпустил дым в морозный воздух.
— А ты думал, — сказал он наконец. — Она свое дело знает тонко. Сначала стража убрать. У Степана собаки не было. Вот она его сходу и взяла. А тебя пёс спас. И детишек твоих. Божья тварь, она завсегда видит, где тьма.
— А Лешка? — спросил Коля. — Пацан-то ни за что пропал.
— Лешка — это чтоб наследников не осталось, — вздохнул дед. — Она всё продумала, стервоза. Дом приберет, а там и нового дурака найдет. Такие, Коля, долго живут. Потому что не люди они. Энергию нашу пьют.
— И что же делать? — Николай сжал кулаки. — Как с ней бороться?
— А никак, — махнул рукой дед. — Просто живи. И помни: если кто намекает избавиться от того, кто тебе верен — от пса, от кота, от друга старого — так и знай, зло это. Чистое зло. И гнать его надо, не жалея.
С того случая прошло много лет.
Николай состарился, дети выросли, разъехались. Нина стала учительницей, Пашка пошел по отцовским стопам — в машинисты. Внуки у Коли появились. Цыгана давно уже нет, схоронили его на заднем дворе, под старой яблоней. Новую собаку Коля так и не завел — говорил, что других не надо, Цыган был один такой.
Но каждый раз, вспоминая Раису, Коля крестился мелко и шептал:
— Спасибо тебе, Цыган. Спас ты меня, брат.
А если видел, что кто-то гонит собаку или кота со двора, всегда рассказывал эту историю. Не все верили, конечно. Смеялись, крутили пальцем у виска. Но некоторые задумывались. А задуматься, как известно, никогда не вредно.
Потому что в жизни всякое бывает. И не всегда то, что кажется красивым и сладким, является добром. Иногда за сахарными речами и ласковым взглядом скрывается такая бездна, что заглянуть в неё себе дороже. А верный друг, будь то пёс или кот всегда подскажет, если чует беду. Надо только уметь слушать.