Хотите — верьте, хотите — считайте, что у нас с Витькой на двоих крыша поехала. Дело было в Ленинградской области в 2021-м. Год паршивый, работы на пилораме не стало, и мы, вооружившись дешевыми китайскими «клюшками»-металлоискателями, подались в мародеры. Копали чермет. Земля там жирная на железо, но, как оказалось, хранит она не только ржавые рельсы.
Утро было тяжелым, колючим. Туман навалился на поселок еще затемно — плотный, как кисель, и холодный, будто из холодильника. Витька завел наш старый «Уазик», и машина недовольно чихнула, выплюнув облако сизого дыма.
— Слышь, Михалыч, — Витька крутил руль, вглядываясь в белое ничто за стеклом. — Тебе не кажется, что туман сегодня… какой-то неправильный? Не пахнет он лесом. Пылью какой-то прелой несет.
— Да ладно тебе, — буркнул я, пытаясь прогнать остатки сна. — Туман как туман. Лишь бы металл звенел. Давай газу, а то конкуренты все урочище выбьют.
Мы тащились полтора часа там, где ехать от силы тридцать минут. В салоне было зябко. Чтобы не сойти с ума от тишины, трепались о всякой чепухе: о детях, о том, как космические корабли бороздят просторы, о вечном кризисе. Но разговор не клеился. Каждое слово будто вязло в этом тумане.
Когда приехали на место — поле у кромки старого леса — туман чуть осел, прижался к земле серыми лохмотьями. Мы вышли, разложили приборы. Витька достал термос, плеснул в пластиковую крышку кипяток.
— Слушай… тишина какая, — прошептал он, замирая с кружкой в руке. — Ни птиц, ни ветра. Словно под куполом сидим.
— Ешь давай, мистик хренов, — огрызнулся я, хотя у самого по спине пробежал холодок.
Мы пошли чесать поле. Приборы тоскливо попискивали на консервные банки и осколки снарядов. Багажник понемногу наполнялся рыжим ломом. Мы продвигались к лесу, перегоняя машину следом за собой. До черной стены сосен оставалось метров семьдесят, когда воздух вдруг стал густым и электрическим, как перед грозой.
Хлопок. Сухой, резкий.
Мы с Витькой замерли одновременно.
— Охотники? — неуверенно спросил он, опуская металлоискатель.
— В такое время? — я прищурился. — Тише ты…
Спустя три минуты из леса вышли они. Четверо. В мышино-серой форме, с касками, низко надвинутыми на глаза. На плечах — карабины Mauser. Это не были реконструкторы. У тех форма всегда чистая или специально состаренная. На этих же одежда висела грязными лохмотьями, от которых, казалось, исходил запах сырой могилы и застоялой крови.
Один из них остановился. Медленно, со скрипом кожаных ремней, он повернул голову. Я увидел его лицо. Точнее, то, что от него осталось: обтянутый пергаментной кожей череп и пустые, бездонные глазницы. В них не было жизни, только бесконечный холод ноября 1944-го.
— Михалыч… — голос Витьки сорвался на хрип. — У них… у них нет теней. Посмотри на землю!
Действительно, солнце уже пробивалось сквозь дымку, но под ногами солдат была лишь ровная трава. Ни единого пятнышка тени.
Солдаты постояли пять секунд, словно прислушиваясь к чему-то, чего мы не слышали. Затем их командир коротко махнул рукой, и они побежали. Беззвучно. Сапоги не приминали траву, не шуршали сухими ветками. Они неслись в сторону деревни, и в какой-то момент, прямо посреди открытого поля, их фигуры начали истончаться.
Сначала они стали прозрачными, как папиросная бумага. Потом сквозь них стали видны кусты. И за мгновение до того, как достичь первых домов, они просто… стерлись. Растворились в прозрачном воздухе, оставив после себя лишь звон в ушах.
Мы не сговариваясь бросились к «Уазику». Витька рвал рычаг передач так, будто за нами гналась вся дивизия «Мертвая голова». Остановились только у магазина в соседнем селе. Там, на завалинке, сидел дед Степан — местный старожил, вечный сторож здешних тайн.
Витька, трясущимися руками прикурив сигарету, подсел к нему:
— Отец, ты только не смейся… Мы там, у леса… немцев видели. Настоящих.
Дед Степан медленно поднял на нас выцветшие, слезящиеся глаза. Он не удивился. Лишьсплюнул в пыль.
— Видели, значит. Ну, повезло, что только видели.
— В смысле? — я присел рядом. — Это что, кино снимают?
— Какое кино, сынки… — дед вздохнул. — Земля в этих местах больная. В сорок четвертом тут целую роту в болоте зажали. Они до сих пор пытаются из того котла выйти. Хроноразлом, как внук мой говорит. Время тут как старая тряпка — протерлось до дыр.
— И часто они так? — спросил Витька, оглядываясь на дорогу.
— Бывает. Стреляют, кричат по-своему. Иногда люди видят, как целые обозы в небо уходят. Вы главное вот что помните: если они к вам не повернули — живите. А если который из них остановится и заговорить попытается… в глаза не смотрите. Кто в их время заглянет — назад уже не возвращается. Пропадают люди. Не часто, но… бесследно.
С тех пор мы в тот лес ни ногой. Металл там, может, и есть, но цена у него слишком высокая. Иногда мне снится тот солдат с пустыми глазницами. Он всё стоит у края поля и ждет. Ждет, когда туман снова станет достаточно густым, чтобы забрать кого-то с собой в вечный сорок четвертый.