Мой дом — последний оплот живых. Дальше — только разбитая колея, заросшая полынью, которая упирается в ржавые ворота сельского погоста. Четырнадцатого апреля мне исполнилось пятьдесят. В ту ночь выла вьюга, непривычная для весны, и старые сосны на кладбище стонали, будто просили впустить их погреться.
Мой сосед, дядя Коля, старик с лицом, иссеченным морщинами, как кора дуба, зашел ко мне на днях. Он долго молчал, грея руки о кружку с чаем, а потом заговорил голосом, в котором дрожал первобытный ужас.
— Слышь, сосед... — начал он, глядя куда-то мимо меня. — Я ведь не из пугливых. Всю жизнь в лесу, медведя с рогатиной встречал. Но давеча... Протопил я печь, тепло пошло, разморило. Прилег в горнице, свет тушить не стал — глаз косил. И тут слышу: на кухне, прямо за досками, ложки об миски — дзынь, дзынь.
Коля замолчал, его кадык дернулся.
— А потом голоса. Тихие такие, будто из глубокого колодца говорят, с хрипотцой, с присвистом.
— «Ешь живей! — шипел один. — Видишь, пар еще идет? Хватай, пока горячо!»
— «Да не лезет оно, — отвечал второй, помоложе, но какой-то надтреснутый. — Глотка пересохла, кости ноют. Давай быстрее, а то хозяин проснется, кадилом махать начнет».
Коля сжал кружку так, что побелели пальцы.
— Я тогда замер. Дышать перестал. Слышу — табуретка по полу скрип-скрип. А потом — хлоп! Дверь в сени настежь. И следом уличная — бум! Выскочил я — никого. Только снег на пороге, и тот не тает, а будто пеплом серым лежит.
На вторую ночь Коля подготовился. Он не ложился, сидел в темноте с топориком. Его верные псы, Пират и Найда, которые обычно рвут цепи, если чужой за сто метров пройдет, в ту ночь вели себя странно.
— Я глянул в окно, — шептал Коля. — Они не лаяли. Они вжались в землю под крыльцом. Найда скулила так тонко, по-человечьи, и морду лапами закрывала. Будто мимо них не люди шли, а нечто такое, от чего у зверя рассудок мутится.
И снова на кухне началось пиршество теней.
— «Доедай, — торопил первый голос. — Врата скоро закроют, сторож цепями гремит. Не успеем — до следующей пасхи тут куковать будем, в холоде».
— «Ложку не забудь положить... — шептал второй. — Порядок должен быть».
Утром Коля пошел к отцу Сергию в наш сельский храм. Батюшка выслушал, долго молчал, перебирая четки, а потом сказал:
— Граница у тебя там тонкая, Коля. Улица тупиковая, тропа протоптана. Души, что к свету не ушли, по старой памяти к теплу тянутся. Накорми их милостыней, может, и отстанут.
Коля вернулся, наварил щей — густых, наваристых. Налил в самую большую миску, поставил две ложки из нержавейки. Сел за стенкой, топор под рукой.
— Слышу: пришли, — Коля подался вперед. — Снова шепот, снова стук. Один говорит:
— «Глянь-ка, расщедрился старый. Видать, чует, что мы близко».
— «Да ну его, — отозвался второй. — Суп — вода, нам бы духа живого...»
Коля не выдержал. Рванул дверь, замахнулся топором: «А ну, пошли вон, покойнички!»
На кухне никого не было. Миска стояла на столе, полная до краев. Щи были горячими, над ними поднимался пар. Но когда Коля присмотрелся, у него подкосились ноги.
Поверхность щей была покрыта тонким слоем инея. В жаркой натопленной кухне еда за секунду превратилась в лед, хотя ложки так и остались лежать на краю — сухие и мертвенно-холодные.
С тех пор в доме тихо. Но Коля говорит, что теперь каждый раз, проходя мимо кладбищенских ворот, он слышит в голове знакомый надтреснутый шепот: «Спасибо за обед, сосед... Скоро мы к тебе на ужин заглянем».
Знаете, в деревнях время течет иначе, а пространство податливо. Я верю, что есть места, где мир живых и мир теней соприкасаются краями, как две старые страницы в книге.