Этот случай я хранил в себе больше пятнадцати лет. Даже матери решился рассказать совсем недавно — слова застревали в горле, стоило только вспомнить ту лесную тишину. Сейчас мне 29, я опытный таежник, но тот первобытный ужас до сих пор сидит где-то под лопатками.
Дед приучал меня к лесу с пеленок. Мы уехали за семьдесят километров от города, потом еще десять шли пешком от глухой станции вглубь массива, к безымянному лесному озеру.
Вечер выдался странным. Воздух был тяжелым, неподвижным, а вода в озере казалась не жидкой, а маслянистой и абсолютно черной. Пока дед колдовал над ухой, густой аромат костра смешивался с резким запахом болотной гнили.
— Сходи за хворостом, внук, — не оборачиваясь, бросил дед. Голос его прозвучал как-то глухо, надтреснуто. — Только далеко не бери. Метров сто до сухостоя, не больше. И на деревья... на деревья особо не засматривайся.
Я тогда не придал значения его словам. Пошел, машинально считая шаги, чтобы не сбиться в сумерках. Один, два, десять... На сотом шаге реальность будто треснула.
Лес изменился мгновенно. Птицы, сверчки, даже далекий треск нашего костра — всё исчезло. Навалилась гробовая, вакуумная тишина, от которой заложило уши. Я почувствовал не просто страх, а чужеродный взгляд, который буквально придавил меня к земле.
Я медленно поднял глаза. На толстом суку вековой ели, прямо надо мной, сидело оно. Это не было животным или птицей в привычном понимании. Его тело было как огромный меховой шар, покрытый косматой седой шерстью, которая шевелилась сама по себе, хотя ветра не было. От него пахло старой кожей и сырой землей. Шеи не было совсем — туловище плавно переходило в костяную маску, на которой доминировал клюв. Клюв был тонкий, как игла, длиной в полметра, загнутый на конце острым крюком. Он матово поблескивал в умирающем свете дня, и я заметил на нем тонкие, засохшие бурые потеки. А глаза были желтые, лишенные зрачков, похожие на мутные стеклянные бусины. В них не было ярости — только бесконечный, холодный голод и древняя, как этот лес, злоба.
Меня сковал паралич. Я хотел крикнуть, позвать деда, но горло будто залили свинцом. Тишина стала такой плотной, что я слышал бешеный стук собственного сердца.
Вдруг тварь приоткрыла свой жуткий клюв. Раздался звук, похожий на скрип старого дерева или скрежет кости по стеклу. Мне показалось, что оно... прошептало мое имя. Не губами, а прямо в мозг.
«Аль-и-и-са-а...» — проскрежетал в голове чужой, ломаный голос.
Существо шевельнулось. Медленно, почти торжественно, оно соскользнуло с ветки. Я ожидал тяжелого удара о землю, но услышал лишь едва уловимый шелест сухой листвы. Оно не пошло, а начало скакать — короткими, неестественными рывками, выворачивая невидимые под мехом суставы.
Самое жуткое произошло через пару метров. Существо остановилось и медленно, со скрипом, повернуло все свое туловище ко мне. Оно не издавало звуков, но внутри моей головы возник четкий импульс, чужая воля: «Иди за мной. В темноту. Глубже. Здесь тебе будет тепло».
Моя нога сама собой сделала шаг вперед. Я завороженно смотрел в эти желтые плошки, чувствуя, как воля тает. Еще секунда — и я бы ушел в чащу, откуда не возвращаются.
— Внук! Твою мать, ты где застрял?! — Громовой голос деда разрезал тишину, как нож бумагу.
Морок лопнул. Существо в последний раз глянуло на меня, щелкнуло своим полуметровым клювом и в один невероятно высокий прыжок исчезло в густых ветках.
Я сорвался с места. Я бежал так, что ветки в кровь полосовали лицо, не чувствуя боли. Выскочив к костру, я упал у ног деда, задыхаясь от хрипа.
— Видел его? — тихо спросил дед, не глядя на меня. Он помешивал уху, но его рука заметно дрожала.
— Кого, дед? — выдавил я сквозь слезы.
— Птицу лесную. Ту, что имен не забывает. Ешь давай, и к огню ближе садись. До рассвета глаз не смыкай.
Рассказать матери я решился только через много лет. С тех пор я точно знаю: лес — это не просто деревья и тропинки. Это дом для того, что старше человечества. И иногда это «что-то» выходит посмотреть на нас... и позвать по имени.