Марина, ставь чайник, я зашла всего на пятнадцать минут, — голос Тамары Петровны разрезал тишину кухни, как кухонный тесак. Она уже стягивала свои кожаные перчатки, брезгливо оглядывая столешницу. Мои крошки от хлеба для неё — личное оскорбление.
Я замерла с полотенцем в руках. Часы показывали семь вечера. В духовке уже сорок минут томилось блюдо, которое я готовила не для неё, а для нашего с мужем маленького семейного юбилея. И если она его откроет, скандал станет достоянием всего подъезда.
— Тамара Петровна, я сейчас как раз занята, может, в гостиной посидим? — голос дрогнул. Я попыталась загородить собой плиту.
Она прищурилась. Этот её взгляд «рентген» я знала с первого дня знакомства. Она видела пыль там, где её не было, и слышала ложь там, где я молчала.
— Занята? Чай поставить не успела, а духовка на полную мощность кочегарит. Что там у тебя? Опять полуфабрикаты греешь? Дима же говорил, что ты на диете, а сама, небось, запеканки жирные печешь.
Она двинулась к плите. Медленно. С достоинством генерала, идущего проверять окопы. Каждый её шаг по кафелю отдавался у меня в висках гулким ударом.
— Не нужно, — я почти крикнула, перехватывая её руку, когда она потянулась к ручке духовки.
Тамара Петровна замерла. Её лицо вытянулось от возмущения. Никто и никогда не смел касаться её рук.
— Ты с ума сошла? Убери немедленно.
— Там не еда, — выпалила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — То есть, не то, что вы думаете.
Она отстранилась, глядя на меня с ледяным спокойствием, которое пугало больше, чем крик.
— Я сейчас открою. И если ты не хочешь, чтобы я сделала свои выводы прямо сейчас, отойди.
Она открыла дверцу. Жаром пахнуло в лицо. Внутри, на противне, лежали вовсе не пироги. Там, среди фольги, покоились аккуратно сложенные, почерневшие от времени, но всё ещё узнаваемые папки с документами. Моими документами. Которые Дима спрятал неделю назад, сказав, что «это для безопасности».
Тамара Петровна вытащила одну папку. Открыла. Её пальцы в дорогих кольцах дрогнули. Она просмотрела бумаги, в которых было черным по белому написано, что этот дом больше не наш. Что он продан месяц назад, а мы здесь живем «на птичьих правах» в ожидании выселения.
Тишина стала такой плотной, что я услышала, как гудит холодильник.
— Ты знала? — спросила она, не поднимая глаз от документов.
— Я узнала сегодня утром. Спрятала в духовку, потому что он скоро должен был прийти с работы и проверить, не нашла ли я их. Он сказал, что «всё под контролем».
Она посмотрела на меня. В её глазах не было привычного презрения. Впервые за три года я увидела там... испуг?
— Дура, — тихо сказала она. — Он всё продал, чтобы отдать долги своего бизнеса. И нас с тобой выставил на улицу в один день.
Она начала запихивать документы обратно в папку, руки больше не дрожали. Она аккуратно закрыла духовку, выпрямилась и посмотрела на меня совершенно иначе. Словно мы оказались в одной лодке, которая стремительно шла ко дну.
— Чайник ставь, — сказала она, садясь за стол. — Нам нужно обсудить, как выставить его за дверь первым.
