Апельсин она купила в ларьке у входа в больницу — один, самый крупный, с оранжевой наклейкой «Марокко». Продавщица завернула его в тонкий пакет, и он лежал у Оли в сумке, давил через ткань, круглый такой.
Лифт не работал — табличка «Технические работы» висела криво, на одном скотче. Оля пошла пешком. Третий этаж. Хирургия. Муж лежал здесь уже пятый день после операции на колене — плановая, несложная, но всё равно Оля ездила каждый вечер. Собирала термос с бульоном, клала в сумку что-нибудь из еды, ехала через весь город на двух автобусах.
Коридор пах хлоркой и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, больничным. Оля знала этот запах с детства, с тех пор как мама лежала здесь с сердцем. Она прошла мимо поста медсестёр, мимо кресел с родственниками, мимо тележки с бельём. Завернула налево — там была палата триста шесть, где лежал Андрей.
Дверь была приоткрыта. Оля толкнула её, не постучав — она никогда не стучала, зачем стучать к мужу.
И замерла.
Андрей сидел на кровати. Рядом с ним, на самом краю, почти вплотную, сидела женщина в голубой форме. Медсестра. Молодая — лет двадцать пять, не больше. Тёмные волосы собраны в хвост. Она держала его руку в своих руках и что-то говорила тихо, почти шёпотом. Андрей смотрел на неё. Не на дверь. На неё.
Оля стояла с апельсином в руке — она успела достать его из сумки ещё в коридоре.
Никто не заметил её сразу. Секунда. Две. Три.
Потом медсестра подняла голову.
— Ой, — сказала она. Не испуганно. Просто — ой.
Андрей повернулся. На лице — не испуг. Что-то другое. Растерянность, почти детская.
— Оль, — сказал он. — Ты рано.
— Да, — сказала Оля.
Она не знала, что ещё сказать. Она стояла с апельсином в руке, в осеннем пальто, с сумкой на плече, и смотрела на мужа и женщину, которая держала его за руку в больничной палате в восемь вечера.
Медсестра встала. Одёрнула форму.
— Я зайду позже, — сказала она Андрею. И вышла, не посмотрев на Олю.
Дверь закрылась.
Оля положила апельсин на тумбочку.
— Кто это? — спросила она.
— Катя, — сказал Андрей. — Она тут работает. Мы разговаривали.
— Я вижу.
— Оль, ты не то думаешь.
— А что я думаю?
Он не ответил сразу. Потёр лицо рукой. Оля смотрела на него — на эту руку, которую только что держала другая женщина, на серую больничную рубаху, на загипсованную ногу, лежащую поверх одеяла.
— Она просто... — начал он. — Мы просто разговаривали. Я тут один целый день, понимаешь? Целый день. Ты приезжаешь вечером, а до этого — тишина. Телефон, потолок, телефон. Она приходит, рассказывает что-нибудь. Интересно рассказывает.
— Интересно, — повторила Оля.
— Не так, как ты думаешь.
— А как я думаю, Андрей?
Он снова замолчал. За окном было темно, горел только один фонарь на парковке, жёлтый, мигающий.
Оля сняла пальто. Повесила на крючок у двери. Достала из сумки термос, поставила на стол. Движения были спокойные, выверенные. Руки не дрожали — она сама удивилась этому.
— Бульон куриный, — сказала она. — Ещё горячий.
— Оль...
— Пей, пока горячий.
Она налила в крышку от термоса, поставила перед ним. Села на стул у окна — не рядом, на стул. Сложила руки на коленях.
Андрей взял крышку. Подержал. Поставил обратно.
— Ты злишься, — сказал он.
— Нет.
— Тогда почему молчишь?
— Думаю.
— О чём?
Оля посмотрела на апельсин. Он лежал на тумбочке — яркий, нелепый среди таблеток и стакана с водой.
— О том, что я ехала сюда полтора часа, — сказала она. — На двух автобусах. Сварила бульон в шесть утра, потому что вечером не успела бы. Купила апельсин у входа. И пришла, чтобы увидеть... вот это.
— Ничего не было, — сказал Андрей. — Ты слышишь меня? Ничего не было.
— Она держала тебя за руку.
— Оль.
— Она держала тебя за руку, Андрей. Я видела.
Он откинулся на подушку. Посмотрел в потолок.
— Мне одиноко здесь, — сказал он тихо. — Мне одиноко, и она разговаривает со мной как с человеком. Не как с пациентом. Понимаешь?
— Нет, — сказала Оля. — Не понимаю.
— Ты каждый вечер приезжаешь с бульоном и молчишь. Сидишь вот так, на стуле. Спрашиваешь про анализы, про физиотерапию, про режим. А потом уходишь. И я снова один.
Оля смотрела на него.
— Я молчу? — спросила она.
— Да.
— Я каждый день звоню тебе. Три раза в день.
— Звонишь. Спрашиваешь: как нога, ел ли, что назначили. Как будто отчёт принимаешь.
— Андрей, ты в больнице. Я спрашиваю про ногу, потому что ты в больнице с ногой.
— Я не про ногу хочу говорить. — Он повернулся к ней. — Понимаешь? Не про ногу. Я хочу... не знаю. Про что-нибудь другое. Она рассказывала мне про своё детство, про деревню, где выросла. Смешное что-то. Я смеялся.
Оля встала. Подошла к окну. За стеклом — парковка, мокрый асфальт, одинокий фонарь.
— Ты смеялся с ней, — сказала она.
— Да.
— А со мной когда ты последний раз смеялся?
Он не ответил.
— Вот именно, — сказала Оля.
Тишина. В коридоре прокатила тележка, кто-то сказал что-то медицинское, дверь соседней палаты хлопнула.
— Оль, я не хочу ссориться, — сказал Андрей.
— Я тоже.
— Тогда сядь сюда. — Он похлопал по краю кровати. — Поговори со мной. Не про анализы. Про что-нибудь другое.
Оля обернулась. Посмотрела на него — на это место на краю кровати, где только что сидела молодая медсестра с тёмным хвостом.
— Не сяду, — сказала она.
— Почему?
— Потому что там только что сидела она.
Андрей закрыл глаза. Потёр переносицу.
— Господи, Оль.
— Что — господи? Мне должно быть всё равно?
— Ничего не было! — Он повысил голос — и тут же оглянулся на дверь, понизил. — Слушай, ничего не было. Мы разговаривали. Она иногда заходит, когда дежурит. Просто разговариваем.
— Часто?
— Что?
— Часто она заходит?
Пауза.
— Иногда, — сказал он.
— Иногда — это сколько? Каждый день?
Он не ответил. И это был ответ.
Оля вернулась к стулу. Надела пальто. Медленно, застёгивая каждую пуговицу.
— Оль, не уходи, — сказал Андрей. — Оль, подожди.
— Я не ухожу. — Она подняла сумку. — Я просто не буду сегодня сидеть. Ты хотел поговорить с интересным человеком — поговори. Я не интересный человек, я жена с бульоном.
— Зачем ты так?
— Я говорю, как есть.
— Это несправедливо.
— Что несправедливо? — Она посмотрела на него. — Что я приехала и увидела это? Или что я теперь расстроена?
— То, что ты говоришь «жена с бульоном». Как будто я тебя не ценю.
— А ты ценишь?
Он смотрел на неё. Долго. На лице — что-то беспомощное, мягкое, то, что она знала давно, с самого начала, с тех первых лет, когда они ещё умели разговаривать не про анализы.
— Ценю, — сказал он тихо.
— Тогда объясни мне, — сказала Оля. Она не ушла. Осталась стоять у двери. — Объясни мне, почему с ней ты разговариваешь, а со мной нет.
— Я разговариваю с тобой.
— Нет. Ты отвечаешь на мои вопросы. Это не разговор.
Он молчал.
— Когда, — сказала Оля, — мы последний раз просто сидели и разговаривали? Не про деньги, не про ремонт, не про твою маму и не про мою работу. Просто — про что-нибудь?
— Не помню, — сказал он честно.
— Вот. — Она прислонилась к двери. — Я тоже не помню.
За окном фонарь мигнул и погас. Стало темнее. Где-то в коридоре включили радио — тихое, едва слышное, что-то старое, советское.
— Как называется то, что она тебе рассказывала? — спросила Оля вдруг.
— Что?
— Про деревню. Про детство. Как называется то место, откуда она родом?
Андрей смотрел на неё с удивлением.
— Зачем тебе?
— Просто хочу знать. Как называется?
— Не помню. Какое-то... Нижние что-то. Нижние Котлы, что ли.
— Нижние Котлы — это в Москве, — сказала Оля. — Станция метро.
— Ну, не Котлы. Какое-то похожее.
— Ты даже не запомнил.
— Оль...
— Нет, правда. Ты говоришь — интересно, смеялся, разговаривал. А деревню не запомнил. — Она смотрела на него спокойно. — Что тебя там интересовало, Андрей? Рассказ или рассказчица?
Долгое молчание.
— Не знаю, — сказал он наконец. Тихо. Почти себе.
И это было хуже всего — вот это «не знаю». Не отрицание, не злость, не «ты всё придумала». Просто — не знаю.
Оля сняла пальто обратно. Повесила на крючок. Снова села на стул — но уже не у окна, а ближе. Взяла в руки апельсин с тумбочки. Покрутила.
— Расскажи мне что-нибудь, — сказала она.
— Что?
— Что-нибудь. Не про ногу. Не про выписку. Просто что-нибудь.
Андрей смотрел на неё. Потом сел ровнее, поморщился — нога давала о себе знать.
— Я тут думал, — сказал он медленно. — Пока лежу. Думал о том лете. Помнишь, мы ездили к твоей тёте, в девяносто девятом?
— Девяносто восьмом, — поправила Оля.
— Может, в девяносто восьмом. Там ещё была лодка старая, и мы пытались её починить.
— Не починили.
— Не починили. Но плыли на ней минут пять, пока не начала тонуть.
— Три минуты, — сказала Оля. — И ты потерял весло.
— Я не терял. Оно само уплыло.
— Само уплыло. — Оля чуть усмехнулась. — Вёсла всегда «сами уплывают» в твоей версии.
— Потому что так и было. — Он тоже смотрел чуть теплее. — Я его положил на корму, а лодка накренилась — и всё.
— Потому что ты положил весло на корму. Это и есть «уплыло само».
— Ну, технически.
— Технически ты утопил весло и мы вернулись вплавь.
— Не вплавь. Там было по пояс.
— Мне по пояс, тебе по колено. Это не делает тебя героем.
Он засмеялся. Тихо, по-настоящему — и Оля узнала этот смех, тот самый, который она не слышала, оказывается, очень давно.
— По колено, — повторил он. — Это правда.
Оля смотрела на апельсин в своих руках.
— Тётя Маша тогда кричала с берега, — сказала она.
— Ужасно кричала.
— Она думала, мы тонем.
— Мы и тонули, честно говоря.
— Три минуты назад ты говорил, что там было по колено.
— Духовно мы тонули. — Он снова засмеялся, и Оля, против своей воли, тоже засмеялась — коротко, через нос.
Стало тихо. Хорошая тишина, не та, что была до этого.
— Вот видишь, — сказал Андрей.
— Что — вижу?
— Можем же.
— Можем, — согласилась Оля. — Когда хотим.
Она встала, подошла к тумбочке, положила апельсин обратно. Налила бульон в крышку термоса. Поставила перед ним.
— Пей, — сказала она. — Остывает.
Он взял. Отпил. Кивнул — вкусно.
— Оль, — сказал он, когда она снова садилась.
— Что?
— Я... Насчёт Кати. Я правда ничего. Но я понимаю, что это выглядело... не так.
— Не так, — подтвердила Оля.
— Мне жаль.
Она посмотрела на него. Изучала лицо — знакомое, с этими залысинами, с этой ранней сединой на висках, с той складкой между бровями, которая появилась лет пять назад и уже не уходила.
— Мне тоже жаль, — сказала она.
— Тебе чего жаль?
— Что мы перестали разговаривать. Не знаю, когда это случилось.
— Я знаю, когда, — сказал он.
— Когда?
Он помолчал.
— Когда ты начала работать на двух работах, — сказал он. — Ты стала очень усталая. Приходила домой — и просто падала. Я не хотел нагружать.
— А я думала, что тебе не интересно.
— Мне всегда интересно.
— Ты не спрашивал.
— Ты не рассказывала.
Оля смотрела в окно. Фонарь снова загорелся — видимо, починили.
— Мы идиоты, — сказала она.
— Немного, — согласился Андрей.
— Сидели друг напротив друга и молчали. По разным причинам молчали, а выглядело одинаково.
— Да.
— И потом ты нашёл медсестру с деревней.
— Оль.
— Я без злости. Просто говорю.
Он поставил пустую крышку от термоса.
— Я попрошу её больше не заходить, — сказал он.
— Не надо.
— Что?
— Не надо просить. Она работает, она не обязана обходить твою палату. Просто... — Оля помолчала. — Просто, когда приедешь домой, давай попробуем разговаривать. По-настоящему.
— Договорились, — сказал он.
— Это не договор. Договоры не работают.
— А что работает?
— Не знаю. Попытка, наверное.
Он протянул руку — не к ней, просто положил на край кровати, ладонью вверх. Оля смотрела на эту руку. Потом встала со стула, подошла. Не села на кровать — просто взяла его руку в свою. Постояла так.
— Холодные руки, — сказал он.
— В автобусе было холодно.
— Почему ты не берёшь перчатки?
— Теряю.
— Ты теряешь перчатки каждый год.
— Это семейная традиция. Ты теряешь вёсла, я теряю перчатки.
Он сжал её руку.
— Оль, — сказал он.
— Что.
— Я рад, что ты приехала.
— Я всегда приезжаю.
— Я знаю. Я рад.
Она постояла ещё немного. Потом отпустила его руку, придвинула стул ближе к кровати, села.
— Расскажи мне ещё что-нибудь, — сказал Андрей. — Про работу. Не отчёт. Просто что-нибудь смешное или странное.
— Смешное, — повторила Оля. — Сегодня на планёрке Петрович опять перепутал слайды. Показывал отчёт за прошлый квартал вместо этого и минут десять объяснял цифры, которые сам же не понимал. Мы все сидели и ждали, когда он заметит.
— И заметил?
— В конце. Посмотрел на экран, потом на нас, потом говорит: «А у меня такое ощущение, что я что-то не то показываю».
Андрей засмеялся.
— Гений, — сказал он.
— Абсолютный.
Оля тоже улыбнулась. Не широко — просто так, чуть-чуть.
За окном тихо шёл дождь, и фонарь на парковке горел ровно, без мигания. В коридоре радио что-то пело про осень — советское, тягучее.
Они разговаривали ещё час. Про Петровича и его слайды, про тётю Машу и ту лодку, про то, как Андрей в детстве боялся уколов и однажды спрятался под кровать в поликлинике, про то, как Оля в восьмом классе написала сочинение про Пушкина и перепутала «Онегина» с «Героем нашего времени», про совершенно разные вещи, которые были не важны и были важны.
В половине десятого Оля стала собираться.
— Завтра приедешь? — спросил Андрей.
— Приеду.
— С бульоном?
— С бульоном. — Она застегнула пальто. — И без бульона тоже.
— Без бульона как — это значит?
— Это значит, поговорим.
Он кивнул.
Оля взяла сумку. Дошла до двери. Потом обернулась.
— Апельсин съешь, — сказала она. — Марокканский, хороший.
— Куплю тебе перчатки, — сказал он. — Попрошу маму привезти.
— Только не розовые. Она всегда покупает розовые.
— Скажу ей — синие.
— Она купит розовые.
— Тогда попрошу зелёные.
— Купит розовые.
Они смотрели друг на друга.
— Спокойной ночи, — сказала Оля.
— Спокойной ночи.
Она вышла. Дверь закрылась тихо, без стука.
В коридоре у поста медсестёр стояла Катя с хвостом. Оля увидела её краем глаза, не остановилась. Катя тоже не остановилась.
Оля прошла по коридору, спустилась по лестнице — лифт всё ещё не работал — и вышла на улицу. Дождь был мелкий, почти невидимый. Фонари отражались в мокром асфальте.
Она остановилась у входа. Достала телефон. Посмотрела на экран.
Потом убрала телефон. Просто постояла немного.
Не хорошо. Не плохо. Что-то между. Что-то, у чего пока нет названия — как у той тишины в палате, когда они смеялись про весло.
Автобусная остановка была через дорогу. Оля перешла, встала под навес. Рядом стояла пожилая женщина с большой клетчатой сумкой.
— Долго ждёте? — спросила Оля.
— Минут пятнадцать, — сказала женщина.
— Ничего, — сказала Оля. — Подождём.
Женщина кивнула. Они стояли рядом под навесом, в мелком дожде, и ждали автобуса.
Оля думала о том, что завтра надо встать в шесть, поставить бульон, собрать термос. И надо будет взять что-нибудь ещё — не только апельсин. Может, пирожков. Андрей любил с капустой.
И надо будет рассказать ему про Петровича и ещё что-нибудь вспомнить. Про тот год, когда они только поженились, про квартиру с оранжевыми обоями, которые они красили сами и неровно, про первую зиму, про много всего, что лежало в памяти нетронутым, потому что некогда было трогать.
Некогда — это не причина. Это просто привычка.
Подъехал автобус. Оля вошла, нашла место у окна, поставила сумку на колени.
Автобус тронулся. За окном проплыли больничные корпуса, потом деревья, потом жилые дома — обычные, светящиеся окнами.
Оля смотрела на эти окна.
За каждым — кто-то. Может, тоже молчат. Может, тоже говорят про что не то. Может, у кого-то сегодня первый раз за долго поговорили по-настоящему — и не знают ещё, что с этим делать.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Андрея.
«Апельсин хороший. Спасибо»
Оля смотрела на экран. Потом написала:
«Марокко. Всегда бери марокканские»
Три секунды — и ответ:
«Запомнил. Спи хорошо»
Оля убрала телефон. Смотрела в окно.
Автобус ехал через город, и дождь всё шёл, мелкий и ненастойчивый, и фонари отражались в лужах, и всё было как обычно — и немного не как обычно.
Этого пока хватало.
---
На следующий день Оля встала в полшестого. Не по будильнику — просто проснулась и лежала в темноте, смотрела в потолок. За окном было ещё совсем темно, только в щели между шторами светился фонарь с улицы, синеватый, осенний.
Она думала о вчерашнем. Не о медсестре с хвостом — о том, что было после. О том, как Андрей смеялся. О весле.
Встала, пошла на кухню. Налила воды в кастрюлю, достала из холодильника курицу. Хорошая курица, деревенская — купила в субботу на рынке у бабки, которая всегда стоит в правом ряду с клетчатой сумкой. Оля знала её уже три года, знала, что курица у неё жёсткая, но вкусная, что бульон из неё выходит тёмный и наваристый, что надо варить долго, не торопить.
Поставила на огонь. Пошла умываться.
В зеркале — обычное лицо. Сорок два года, не больше не меньше. Не молодое, но и не старое — просто взрослое, с этими маленькими складками у глаз, которые появились незаметно. Она помнила, как их не было. Потом были чуть-чуть. Теперь — вот.
Накрасила ресницы. Не потому что надо, просто так, для себя.
Вернулась на кухню. Сняла пену с бульона. Убавила огонь. Поставила чайник.
Пока пила чай, написала Андрею: «Варю. Буду часов в семь».
Он ответил через минуту: «Ок. Купи, если не сложно, батарейки АА. Пульт от телевизора сдох».
Она улыбнулась. Батарейки АА. Это было так по-Андреевски — написать про батарейки в семь утра.
«Куплю», — ответила она.
До работы оставалось ещё два часа. Оля взяла чашку и пошла в комнату, к дивану. Включила торшер, достала книжку, которую читала уже месяц — страниц двадцать в день, не больше, вечером засыпала. Читала плохо, невнимательно, перечитывала одни и те же абзацы. Но сейчас — вдруг прочитала целую главу, не заметила как.
Хорошее утро. Непривычно хорошее.
На работе было как обычно. Петрович сегодня не путал слайды — видимо, вчерашнее потрясение пошло впрок. Оля сидела на планёрке, слушала про квартальные показатели, делала пометки, кивала. Всё как всегда. Но где-то на краю всего этого жило вчерашнее: смех Андрея, апельсин на тумбочке, синеватый фонарь за окном.
В обед она зашла в магазин. Купила батарейки, купила пирожки с капустой в кулинарии напротив — три штуки, завернули в пергамент. И перчатки себе купила — сама, зелёные, шерстяные. Не потому что надо. Просто понравились.
— Красивые, — сказала продавщица.
— Да, — сказала Оля. — Хорошие.
Вышла на улицу, надела. Руки сразу стали теплее.
Позвонила Андрею в обеденный перерыв.
— Как нога?
— Нога нормально. Физиотерапия была с утра.
— Помогает?
— Говорят, помогает. Я не очень чувствую пока.
— Это нормально, так и должно быть.
— Слушай, Оль, — сказал он. — Я тут подумал.
— О чём?
— О лете. После выписки. Может, куда-нибудь съездим? Не далеко. Просто вот — куда-нибудь.
— Куда?
— Не знаю. Ты выбери.
Оля шла по улице, листья летели под ногами, мокрые, жёлтые.
— Хорошо, — сказала она. — Выберу.
— Вот и хорошо.
— Андрей.
— Что?
— Ты сказал «куда-нибудь». Но я хочу спросить — ты правда хочешь? Или так, чтобы сказать?
Пауза. Короткая.
— Правда хочу, — сказал он. — Устал от потолка.
— Тогда хорошо, — повторила она.
— Купила батарейки?
— Купила.
— И пирожки?
— Откуда ты знаешь?
— Потому что всегда, когда ты в хорошем настроении, ты покупаешь пирожки с капустой. Это закономерность.
Оля остановилась. Подумала.
— Ты наблюдательный, — сказала она.
— Иногда. — В трубке было слышно, как он улыбается. — До вечера.
— До вечера.
Она убрала телефон. Постояла на углу, там, где листья особенно густо лежали у бордюра. Потом пошла дальше.
В конце рабочего дня, когда все уже расходились, к ней подошла Лена — молодая, из нового набора, месяца три в отделе.
— Ольга Сергеевна, можно вопрос?
— Можно.
— Вы сегодня какая-то... другая. Не знаю, как сказать. Хорошо выглядите.
Оля посмотрела на неё.
— Спасибо, — сказала она.
— Что-то случилось хорошее?
— Может быть, — сказала Оля. — Или ничего не случилось. Просто — так.
Лена кивнула — не очень понятливо, но вежливо.
Оля собрала сумку, надела пальто, надела зелёные перчатки. Вышла на улицу.
Автобус пришёл быстро, почти без ожидания. Оля сидела у окна, смотрела на город. Проехали мимо рынка, мимо школы, мимо старой советской поликлиники с синими буквами на фасаде. Знакомые места, каждый день одно и то же, и всё равно — сегодня смотрелось немного иначе.
Может, это просто перчатки. Тёплые руки меняют угол зрения.
Или что-то другое.
Она не старалась это объяснить.
В больнице лифт работал — Оля обнаружила это случайно, нажала кнопку без надежды, и двери раскрылись. Поднялась на третий этаж.
У поста медсестёр никого не было — пересменок, наверное. Оля прошла по коридору, завернула налево.
Дверь палаты триста шесть была закрыта.
Она постучала. Первый раз за пять дней.
— Войдите, — сказал Андрей.
Оля вошла.
Он сидел на кровати с книгой — она не видела у него книгу раньше, откуда взялась, непонятно. На тумбочке лежал очищенный апельсин — аккуратно, по долькам.
— Постучала, — сказал он удивлённо.
— Постучала, — согласилась Оля.
— Почему?
— Не знаю. Показалось правильным.
Он смотрел на неё. Потом кивнул — медленно, как будто что-то для себя отметил.
— Пирожки принесла? — спросил он.
— Принесла. — Она достала из сумки пергаментный свёрток, положила на стол. — С капустой.
— Знал.
— Умный.
— Иногда. — Он отложил книгу. — Садись.
Оля повесила пальто, сняла перчатки. Села на стул — тот же стул, ближний, что вчера.
— Зелёные, — сказал Андрей, глядя на перчатки.
— Сама купила. Чтобы не ждать розовых от твоей мамы.
— Мудро.
— Учусь.
Он засмеялся. Она тоже.
Потом разлила бульон, разложила пирожки. Андрей ел и рассказывал что-то про соседа по палате, которого перевели сегодня из реанимации, — пожилой мужик, неразговорчивый, но с утра сказал одну фразу: «Жизнь — интересная штука, пока не закончится». И замолчал опять.
— Глубоко, — сказала Оля.
— Я сначала не понял, потом дошло, — сказал Андрей. — Лежу, думаю. Потом ещё думаю. И понял.
— Что понял?
Он помолчал.
— Что мы, наверное, долго жили как в ожидании, — сказал он медленно. — Ну вот — когда ремонт сделаем, когда кредит выплатим, когда я с работой разберусь, когда ты с работой разберёшься. Всё время — потом. А потом приходит и тоже становится — когда-нибудь потом.
— Да, — сказала Оля.
— И в итоге просто живёшь в этом коридоре. Всё время в коридоре, а не в комнате.
— Это ты сам придумал?
— Сосед вдохновил. Он больше ничего не сказал, но первую фразу я всё утро раскручивал.
— Философский сосед.
— Молчаливый философ — самый убедительный вид.
Оля улыбнулась. Смотрела на него — на это лицо, которое знала уже восемнадцать лет, которое видела каждый день и перестала видеть, и сейчас вот смотрела.
— Андрей, — сказала она.
— Что.
— Ничего. Просто.
Он посмотрел на неё. Понял, что она имеет в виду. Не сказал ничего — просто кивнул.
Они доели пирожки. Допили бульон. Говорили ещё долго — про разное, про важное и неважное, и граница между этим была размытая, как всегда бывает, когда разговариваешь по-настоящему.
В десять Оля засобиралась. Медсестра заглянула в дверь — другая, не Катя, пожилая, строгая — сказала, что время посещений заканчивается.
— Иду, иду, — сказала Оля.
Надела перчатки. Взяла сумку.
— Завтра, — сказал Андрей.
— Завтра, — сказала Оля.
Она вышла в коридор. В лифте было зеркало — она увидела себя: пальто, зелёные перчатки, усталое, но спокойное лицо.
На улице было холоднее, чем вчера. Октябрь брал своё.
Оля шла к остановке и думала о том, что сказал Андрей — про коридор. Про жизнь в коридоре.
Это было правильное слово. Точное. Они жили в коридоре — всё время мимо, всё время на пути куда-то, всё время чуть позже, чуть потом.
А комната никуда не делась. Она была там всё время — с тем летом и той лодкой, и с тётей Машей, которая кричала с берега, и с оранжевыми обоями первой квартиры, и со всем остальным, что лежало нетронутым.
Просто надо было открыть дверь.
Оля надавила на кнопку вызова автобуса — здесь были такие, по требованию — и поправила перчатку на левой руке.
Зелёная, шерстяная. Тёплая.
Автобус пришёл через четыре минуты.