Птицы в чертоги Асклепия в тот день летели по небу не простые, а жареные.
Робкие закатные лучи пробивались сквозь редеющие облака. Профессор Ойген Джарингер шёл по улице быстрым шагом, охаживая тростью беспечных гуляк, мешавших выдерживать выверенный ритм ходьбы.
- С дороги, моль в цилиндре! – и удар трости чуть пониже спины сбивал спесь с очередного подвернувшегося на пути молодого джентльмена.
- Дева! – профессор рявкнул на зазевавшуюся цветочницу так, что та отшатнулась и прижалась спиной к стене, - Дорогу! Не видишь, профессор спешит! Кефир уже закипает!
Корзина с цветами покатилась по мостовой. Лепестки роз легли на булыжники красивым геометрическим узором.
Мистер Джарингер был мрачнее тучи, и вот почему.
Некий молодой… (не поворачивается язык сказать «культуролог»), осмелился оскорбить уважаемого профессора, почётного члена… гм, профессор сбился с мысли. Некий молодой профан осмелился предположить…
Профессор споткнулся о камешек и злобно посмотрел по сторонам. Людей, находящихся в радиусе удара тростью, не оказалось. В доме, что располагался слева, хозяйки закрывали окна и задёргивали шторы. Дети, надёжно укрытые под сенью арки перешёптывались: «Воланд наш что – то не в духе сегодня». Справа хлопнула закрываемая дверь, задвинулась щеколда.
Профессор ухмыльнулся тому, что его сравнили с Воландом, и продолжил путь. Так на чём мы остановились? Да! Некий, с позволения сказать, профан, осмелился предположить, что профессор совсем не читает первоисточники, будем так говорить. Да как он вообще?! Да кто он, вообще… Тут мысли профессора приняли несколько иное направление, и он забормотал себе под нос.
- И что с того?! Я же не обязан помнить каждого проходим… Я же не обязан знать каждую фразу и номер страницы, на которой она начертана.
- Пфуй! – и мистер Джарингер плюнул себе под ноги.
- В конце концов, гению чтение книг только мешает! – профессор ускорил ход.
Темнело. Профессор Джарингер провёл рукой по подбородку и ощутил покалывание щетины. Решил зайти побриться в цирюльню и решительно свернул за угол.
Цирюльник был добрым знакомым профессора, считал себя знатоком литературы и кино, и частенько посещал лекции профессора Джарингера в Летнем саду.
Бритьё происходило в полной тишине. Цирюльник закончил брить подбородок и обрабатывал профессорскую щёку, представляя себя выступающим, так сказать, ex cathedra, в городском Летнем саду. Скажем, на тему: «искусство бритья и философия неоплатоников».
- Аааа, сука! – взревел профессор, когда лезвие опасной бритвы очень больно разрезало щёку под углом 45 градусов. На хлопьях мыльной пены появилась кровь.
- Что пардон, то пардон! – как ни в чём не бывало, отозвался цирюльник. – Кровопускание, оно даже, изволите ли видеть, полезно, особенно в вашем возрасте. Да и шрамы украшают мужчину.
- Да ты совсем охренел что ли? – ревел Джарингер, - профессора поранил, падла! Ты вообще, учился?
- Бывает! – невозмутимо ответствовал цирюльник. Я ведь нигде на цирюльника не учился, всё по наитию делаю. Гении, они ведь как? Гению учение только мешает, будем так говорить.
Саданув по зеркалу тростью, (цирюльник не замедлил убежать на второй этаж), мистер Джарингер, прижав к кровоточащей щеке салфетку, двинулся в соседний дом, в подъезд, над которым висела вывеска с красным крестом и змеёй. Врач оказался на месте в столь поздний час. Он предложил профессору присесть на кушетку, осмотрел рану, покачал головой, поцокал языком, и принялся длинно и путанно рассказывать про эманации и протуберанцы. Через полчаса, осоловевший Джарингер учтиво поинтересовался: будет ли врач что - либо предпринимать на счёт пораненной щеки. Врач извинился и сказал, что он больше поднаторел по теории лечения и духовным практикам, а что касаемо до щеки профессора, так тут, надо думать, само пройдёт. Удар тростью пришёлся эскулапу пониже спины.
На следующее утро, злой и не выспавшийся Джарингер должен был выступать с лекцией в Ассамблее Кинематографии. Профессор пришёл на полчаса раньше.
На трибуне выступал мэтр Сариано Адреасетти, (ученик профессора, ныне маститый кинематографист), с лекцией о внутрикадровом монтаже в эпических полотнах. Сплясав на сцене краковяк, и лягнув себя пятками по пятой точке, Адреасетти, под бурные аплодисменты закончил выступление. Пришла очередь профессора.
Стуча тростью по паркету и бурча себе под нос, профессор поднялся на сцену. Подождал, пока смолкнут аплодисменты. Затем начал своё выступление.
- Недавно, некий молодой, с позволения сказать филолог… - публика в зале зашевелилась, послышались возгласы с места «знаем мы таких филологов! Гнать хулиганов поганой метлой таких проходимцев!»
- Мда, – продолжил Джарингер, - так вот, некий, с позволения сказать, проходимец, и юный максималист, осмелился предположить, что в моём обзоре сказок великого Гофмана, (которые я, кстати, переводил), я допустил ошибку!
Вы спросите… (тут профессор приободрился и приосанился). Вы спросите: а какую же ошибку допустил старенький профессор?
Так вот, представьте себе, что, описывая аллюзии на красочный наряд короля, в одной из сказок, я якобы не упомянул, что король, оказывается был голый! Поразительное наглость молодого выскочки! В книге на самом деле нигде не упоминается, что король голый, потому что структура деконструкции постмодернистского текста являет собой некий субструктурный эксперимент, о котором я расскажу вам в одной из моих следующих лекций. А и спляшем!
И отбивая тростью ритм профессор пустился в пляс по сцене.