Опустим формальности. В зале полумрак. Пожилой советник, человек, чья память хранит ещё те времена, когда слова «операция» и «спецслужба» не были синонимами голливудского блокбастера, устало прикрыл веки. Перед ним больше не было карт и докладов — перед ним была вся вторая половина его долгой жизни, проплывающая в тяжёлых думах. И всё, что он видел, все эти «кейсы», которые молодым архитекторам кажутся блестящими победами, для него были лишь главами одного бесконечного, утомительного романа под названием «Как мы сами создали себе ад и назвали это геополитикой».
Вот, скажем, Усама. Этот скромный саудовский мальчик, которого в восьмидесятых наши ребята из Лэнгли опекали, как родного. Операция «Циклон», афганские тропы, автоматы Калашникова, которые мы закупали для «борцов за свободу». Его даже в Хьюстон возили, стейками угощали, башни-близнецы в хорошем ракурсе с крыши показывали — чтобы знал, какие мы великие строители. А потом инструмент, напитанный нашей же ненавистью, вдруг решил, что у него есть своя воля. И однажды сентябрьским утром эти башни, которые ему так понравились, он аккуратно... разобрал. И тут же, по щелчку пальцев, наш дорогой «борец за свободу» превратился в «абсолютное зло». Окно Овертона, которое мы так любим, распахнули с ноги. Patriot Act, тотальная слежка, две войны, миллиарды для ВПК — и всё это на крови трёх тысяч человек и на костях нашего бывшего протеже. Вырастили джинна, а теперь делаем вид, что так и было задумано. Красиво, ничего не скажешь. Только вот джинн, он, знаете ли, обратно в бутылку не залезает.
Дальше — Навальный. Тут вообще тонкая работа, почти ювелирная. Блогер из провинции, который когда-то ходил на «русские марши» и говорил совсем другие слова. Но потом вдруг — финансирование, логистика, раскрутка. Ходорковский из Лондона курирует, западные корпорации обеспечивают медийную мощь, а технологии «ненасильственных протестов» переезжают в Москву прямиком с киевского Майдана. Фильм про «Димону» снят с таким размахом, что сам Спилберг бы обзавидовался. И даже история с отравлением — ну до чего же красиво! Как в театре: камеры в нужном месте, ритмичный пульс, кома, Берлин, санкции. «Капля» капала годами, а потом раз — и «Окно» распахнулось. Герой, узник совести, персональные санкции. А кто вспомнит, с чего он начинал и кто его раскручивал? Никто. Главное — образ. Образ сработал.
А малазийский Боинг... Старик поморщился, как от зубной боли. Трагедия, где погибли люди — это всегда больно. Но когда видишь, как эту боль используют... Ещё обломки не собрали, ещё чёрные ящики не нашли, а западные лидеры уже хором, как хорошо отрепетированный хор, поют: «Россия виновата». Совет Безопасности ООН, вето, истерика в прессе. И создаётся такая железобетонная капсула, что любое сомнение автоматически становится «российской пропагандой». Правда? А кому она нужна, правда, когда есть удобная версия? Главное — дубина для санкций готова, образ «агрессора» зацементирован. А люди, которые погибли, так и остались просто разменной монетой в этой великой игре.
Скрипали. Солсбери. Скамейка, кома, «Новичок». И снова, как по нотам: Британия объявляет вердикт ещё до расследования, Совет Безопасности, высылка дипломатов, санкции. А потом, спустя годы, вылезают детали, которые эту красивую картину превращают в лохмотья. Но кому они нужны, эти детали? Окно уже захлопнуто, образ создан. А Навальный — это просто копирка, второй ботинок, который доставили в Берлин. Технология обкатана до автоматизма: инцидент, обвинение, медийная волна, санкции. Конвейер работает без остановки.
И Иран. Ах, Иран. До 1979 года — лучший друг, ближайший союзник. Шах, нефть, СИПА, «западные ценности» в Тегеране, наши ребята тренируют иранских пилотов. А потом революция — и всё. В одночасье «союзник» становится «осью зла». И пошло-поехало: Голливуд штампует фильмы про злых персов, СМИ вещают про «ядерные амбиции», политики клеймят «мировой терроризм». «Капля» капает с 1979 года, и теперь ненависть к Ирану для западного обывателя так же естественна, как дыхание. А параллельно — финансирование оппозиции, поддержка саудитов, разжигание шиитско-суннитской вражды, продажа оружия соседям. Всё как по нотам, всё как в учебнике.
И везде, во всех этих историях, старый советник видел одно и то же. Один и тот же инструментарий. Сначала выращиваешь субъекта: Бен Ладен, украинская интеллигенция, оппозиционеры на грантах. Потом, когда он становится неудобным или нужен новый враг, — демонизация бывшего союзника: Иран после революции, Усама после 2001-го, Россия после 2014-го. Потом — тотальная капсула, где альтернативная версия просто исчезает: Боинг, Скрипали, Навальный. Потом — санкции как фиксация результата. И всё это под аккомпанемент единого медийного оркестра, где Голливуд, Би-би-си и «Нью-Йорк Таймс» играют одну и ту же симфонию.
Старик открыл глаза. В зале было тихо, только где-то далеко гудел кондиционер, навевая прохладу на разгорячённые головы молодых архитекторов реальности. Он посмотрел на них — на эти полные энтузиазма лица, на эти горящие глаза, которые только что обсуждали, как ловко они сдвинули очередное окно или захлопнули очередную дверь. И в голове его вдруг всплыли совсем не те слова, которые он готовил для торжественной речи.
— До чего же вы доиграетесь, мастера Королевств кривых зеркал? — прошептал он одними губами, так тихо, что никто не услышал. — Вы выращиваете монстров, а потом удивляетесь, что они кусаются. Вы создаёте капсулы, а потом сами в них задыхаетесь. Вы штампуете образы, а потом сами становитесь их заложниками.
Он тяжело поднялся, опираясь на трость, и, ни на кого не глядя, направился к выходу. Ему больше нечего было делать в этом зале, где правду окончательно и бесповоротно заменили технологией, а совесть — эффективностью.
За его спиной остались чертежи, диаграммы и восторженные взгляды учеников, уверенных, что они творят историю. Он же знал точно: они просто переставляют фигуры на доске, не замечая, что сама доска уже давно трещит по швам. И трещины эти идут оттуда — от Солсбери, от Донбасса, от рухнувших башен, от раздавленных надежд целых народов.
Доиграетесь, господа. Обязательно доиграетесь. Ведь в королевстве кривых зеркал даже самый искусный архитектор рано или поздно перестаёт отличать своё отражение от реальности. И тогда зеркала бьются. А осколки, как известно, ранят больнее всего.