Ежедневно Грета ставила для себя маленькие спектакли, превращая жизнь в театр одной актрисы. При этом ей чудилось, что мир полон скрытых угроз, и каждое утро начиналось с предчувствий, которые можно было потрогать руками. Всему виной была чрезмерная впечатлительность мадемуазели: ее страсть к драматизации превращала любой шорох в предвестник катастрофы. Но в день, когда она примеряла новую пижаму, опасность из воображаемой превратилась в совершенно реальную.
Сатиновая ткань переливалась на свету, словно языки пламени. Алая блуза с длинными рукавами обволакивала тело, а золотисто-оранжевые узоры искрились, будто живые огоньки в темноте. «Мы так горячи, что сам огонь нам позавидует!» – кокетливо нашептывал принт.
Широкие брюки огненных оттенков превращали Грету в часть пылающего вихря. Тонкий черный шнурок подчеркивал талию, а рюши на манжетах добавляли образу обманчивой нежности. «Давай, Грета, зажги по-настоящему!» – призывал наряд, и в этот момент, видимо, и был запущен механизм судьбы.
Тщательно готовя «холостяцкий» романтический ужин, мадемуазель расставила свечи с ароматом ванили. Мягкий свет должен был окутать комнату невидимой вуалью тайны.
Но, как это бывает в дурных пьесах, одна свеча оказалась слишком близко к шелковой занавеске. Вскоре сладость ванили сменилась едким запахом гари. Заметив дым, Грета издала такой вопль, что в соседних домах люди привычно вздохнули: «Опять у нашей мадемуазели очередная драма на любовном фронте».
В панике Грета бросилась к телефону и отыскала контакт мужчины со своего последнего свидания. Сквозь туман суматохи в ее мозгу пробилась одна деталь: он работал пожарным. Мадемуазель запомнила это лишь потому, что кавалер неудачно пошутил про свое «умение прикидываться шлангом» – в данную минуту эта сомнительная острота казалась ей пророческой и бесконечно уместной. Он и был у нее занесен в контакты как Шланг.
Не дожидаясь ответа, она обрушила в трубку лавину слов:
– Алло! О боже, алло! Вы не представляете, какой кошмар! Тут все – буквально все охвачено вульгарным, неистовым пламенем! Мои шторы... мои нежнейшие персиковые шторы из натурального шелка корчатся в агонии прямо у меня на глазах! Это катастрофа мирового масштаба! Дым повсюду, он так беспардонен, что я решительно не могу дышать. А моя Кики! Моя кошка в таком стрессе, она просто вне себя! Сделайте же что-нибудь, приезжайте, я сейчас лишусь чувств от этого зловещего треска!
Пока огонь набирал силу, Грета рассудила, что единственное надежное убежище – ванная. Она эвакуировалась туда, прихватив «самое необходимое»: перепуганную Кики, косметичку и комплект откровенного белья, который томился в шкафу со времен распродажи.
Сидя на дне чугунной чаши и прижимая к себе пушистый комок, Грета задумчиво произнесла:
– Мущины – это пламя, Кики. А я в этом мире всего лишь хрупкий мотылек…
В ее воображении тут же раздулся пожар вселенского масштаба. Огонь, словно знойный любовник, обнимал планету, превращая все в пепел. Огненные языки игривыми пальцами ласкали ветви деревьев, заставляя их трепетать.
Реки вскипали, извиваясь в страстном танце и обнажая блестящие воды. Горы рушились, подобно старым матронам, наконец сбросившим тесные корсеты, а облака рыдали от восторга. Их ливень, вместо того чтобы гасить пламя, лишь подогревал эту вселенскую страсть, превращая ее в нечто неукротимое.
В этом огненном карнавале даже звезды начали мерцать, словно кокетливые светлячки, подмигивая друг другу и приглашая к продолжению праздника. И среди вселенской феерии лишь одно оставалось неоспоримым: в мире, где все превращается в пепел, лишь любовь остается неподвластной огню – стихия, которая сильнее любых преград!
Когда пожарные во главе с ее недавним знакомым наконец ворвались в коттедж, их взорам предстало диковинное зрелище. Хозяйка дома, замотавшись в полотенце на манер римской тоги, отчаянно сражалась с пламенем, используя косметичку в качестве импровизированного щита.
– Мадемуазель Грета, что, во имя неба, вы делаете?! – поинтересовался Шланг, с трудом подавляя приступ смеха.
– Я спасаю не только жизнь, но и свою красоту! – патетично воскликнула она, энергично размахивая флаконом туши, словно магическим жезлом, способным укротить стихию.
Пожар был ликвидирован быстро и профессионально. Грета, чей наряд из полотенца слегка пострадал от искр, оказалась в центре внимания, которого так жаждала ее натура. Глядя на нее – растрепанную, в сатиновой пижаме, выглядывающей из-под обгоревшей махровой ткани, – мужчина не выдержал. Плененный этой абсурдной искренностью, он предложил ей отужинать вместе, надеясь восстановить отношения.
– Только, пожалуй, на этот раз обойдемся без свечей! – с улыбкой добавил он, подмигнув.
Грета, уже окончательно оправившаяся от потрясения, лукаво улыбнулась в ответ. В ее доме отчетливо пахло гарью и – чуть ли не впервые в жизни – настоящим вторым свиданием!
Это свидание состоялось в «Л’Апокалипсисе» – ресторан Грета выбрала сама, сочтя название символичным. Оно началось с того, что мадемуазель потребовала столик как можно дальше от кухни, аргументируя это тем, что «запах жареного лука оскорбляет ее посттравматическое достоинство».
Шланг, сменивший пожарную каску на сомнительный галстук с принтом в виде маленьких гидрантов, чувствовал себя не в своей тарелке.
– Грета, вы выглядите… монументально, – осторожно начал он, глядя на ее шляпку, размер которой мог бы прикрыть небольшое пепелище.
– Я чувствую себя птицей Феникс, восставшей из горы грязного белья и обгоревших занавесок! – патетично воскликнула мадемуазель, вонзая вилку в салат так, будто это было сердце ее врага. – Но скажите мне, сударь, когда вы смотрели, как мои персиковые мечты превращаются в сажу, чувствовали ли вы ту первобытную связь, что возникла между нами в клубах беспардонного дыма?
Мужчина поперхнулся водой:
– Честно говоря, я чувствовал, что нам нужно больше пены и меньше ваших криков про «косметический апокалипсис».
Грета замерла. Ее глаза опасно блеснули. Театр одной актрисы требовал новой драмы:
– Значит, для вас это был просто «вызов по протоколу»? Пока я, подобно мотыльку, обжигала свои тонкие крылья о жестокую реальность бытия, вы просто… считали литры воды?!
Она вскочила, нечаянно задев подол скатерти. Бокалы тревожно зазвенели, предчувствуя неизбежное. Соседи по столикам затаили дыхание – Грета наконец-то вошла в роль.
– Любовь – это тоже пожар, сударь! Но я вижу, что ваш огнетушитель слишком велик для моего сердца! – Грета схватила сумочку (в которой, разумеется, лежал тот самый комплект белья с распродажи – на всякий пожарный).
В этот момент официант поднес к соседнему столу фламбе. Вспышка пламени озарила лицо Греты. Она не испугалась. Напротив, она вытянулась в струну и, указав на огонь изящным пальцем, крикнула:
– Смотрите! Вот она – истинная страсть! Вульгарная! Неуправляемая! Несвоевременная!
Спутник вздохнул, невозмутимо доел кусочек стейка и, подняв взгляд, произнес:
– Грета, сядьте. Фламбе скоро погаснет, а ваш салат – нет.
Мадемуазель Грета на секунду замолчала, оценивая масштаб произведенного эффекта. В зале стояла мертвая тишина. Это был триумф. Она медленно опустилась в кресло, поправила шляпку и совершенно спокойным тоном произнесла:
– Ладно. Но учтите: если вы не закажете мне самый дорогой десерт, я сообщу вашему начальству, что вы использовали служебный шланг в личных, глубоко аморальных целях.
Кавалер впервые за вечер искренне улыбнулся. Эта женщина была невыносима, безумна и совершенно необходима его скучному, пропахшему гарью миру.
– Вы чудовищны, Грета.
– Я знаю, – кротко ответила она, уже высматривая в меню что-нибудь максимально калорийное и драматичное.
Свидание шло по сценарию Греты: она как раз перешла к описанию того, как дым «бесстыдно ласкал ее антикварное трюмо», когда идиллия была нарушена. За соседний столик, обдав присутствующих запахом сырости и хандры, опустился метеоролог, который в памяти мадемуазели фигурировал как Циклон Уныния – за попытки предсказать штиль там, где Грета уже вовсю раздувала шторм.
Месяц назад их первое свидание закончилось грандиозным скандалом, когда Циклон посмел заявить, что надвигающаяся гроза – это «всего лишь фронтальный раздел», в то время как Грета уже видела в небе предвестников конца света и требовала немедленно купить ей спасательную шлюпку.
– Надо же, – громко проскрипел Циклон, не глядя в меню, – сегодня в зале аномально высокая концентрация драматического давления. Ожидаются осадки в виде театральных всхлипов, переходящих в затяжную истерику.
Грета замерла с вилкой в руке. Ее ноздри гневно затрепетали. Она обратилась к своему пожарному.
– Сударь, вы слышите этот свист? Это ветер посредственности пытается задуть пламя моей души! – она обернулась к метеорологу. – Как поживают ваши антициклоны, мастер унылых прогнозов? Все еще предсказываете штиль в своей пустой спальне?
Шланг хотел было вмешаться, но тут в дверях возник патологоанатом по прозвищу Холодный Скальпель. Грета назвала его так за привычку искать в ней анатомические подробности вместо метафизических глубин. Скальпель зашел забрать контейнер с утиной грудкой, но, увидев Грету, застыл, как перед редким экспонатом.
Их свидание полгода назад прервалось на этапе закусок: патологоанатом имел неосторожность сравнить румянец Греты с «типичным посмертным гиперемированием», после чего она обвинила его в попытке вскрыть ее внутренний мир без анестезии.
– Мадемуазель Грета! – воскликнул Скальпель, подходя ближе. – Вижу, вы все еще в состоянии острой гипервентиляции. Сударь (обратился он к пожарному), будьте осторожны: у этого объекта критически низкий порог болевой чувствительности к здравому смыслу.
– О, консилиум стервятников в сборе! – Грета вскочила, эффектно откинув салфетку, которая медленно спланировала в соусник Шланга. – Смотрите, сударь! Вот они – те, кто не выдержал жара моего костра! Метеоролог, который боится даже теплого ветра, и мясник, который ищет душу в холодильнике!
Двое ее бывших переглянулись.
– Мы просто реалисты, Грета, – хором ответили они.
– Вы – тушители! – взвизгнула она. – Вы мечтали запереть меня в клетку своих графиков и протоколов! Но мой нынешний кавалер… он видел меня в огне! Он знает, что я – лесной пожар, который невозможно локализовать!
Весь ресторан затих. Официант с фламбе застыл в трех метрах, боясь, что Грета использует его горелку как огнемет.
Шланг медленно встал. Он посмотрел на метеоролога, потом на патологоанатома, а затем на Грету, чья шляпка в пылу обличения съехала на глаза.
– Господа, – спокойно произнес пожарный, – я привык работать в экстремальных условиях. И если вы сейчас не вернетесь к своим прогнозам и… вскрытиям, мне придется применить спецсредства.
Он аккуратно взял Грету под локоть и усадил обратно:
– Грета, ваш салат остывает. А господа просто завидуют, что их первые свидания закончились в морге и метеоцентре, а у меня… у меня уже второе свидание с женщиной, которая способна зажечь дом одним взглядом на шелковую штору.
Грета обмякла, глядя на пожарного с нескрываемым обожанием. Бывшие кавалеры, пробормотав что-то о «клиническом случае», ретировались.
– Дорогой, – прошептала она, – это было… маскулинно. Вы разогнали их, как тучи над пепелищем. Скажите, а у вас в части есть мегафон? Мне кажется, наше следующее свидание должно быть услышано всеми моими врагами.
Свидание достигло точки кипения, когда Грета заметила за соседним столиком карикатуриста, прозванного мадемуазелью Угольным Террористом. Этот человек на их единственном свидании полгода назад совершил непростительное: он изобразил ее нос «в динамике», что Грета сочла актом эстетического терроризма и попыткой стереть ее с лица земли.
Карикатурист, не теряя времени, уже вовсю орудовал углем на крафтовой салфетке. Из-под его руки выходил набросок: пожарный с лицом сурового кирпича и Грета, чья прическа напоминала взрыв на макаронной фабрике в разгар пожара.
– Смотрите, дорогой! – прошипела Грета, вонзая когти в скатерть. – Этот пасквилянт снова пытается запечатлеть мою трагедию в кривых линиях! Он рисует мой профиль так, будто я не жертва стихии, а главный поджигатель истории!
Угольный Террорист ехидно поднял набросок:
– Мадемуазель, я просто фиксирую «искривление реальности», которое происходит в радиусе трех метров от вас. Сударь, – обратился карикатурист к Шлангу, – сочувствую: работать с таким материалом – это все равно что тушить бензином склад фейерверков.
Не успел пожарный ответить, как из глубины зала, поигрывая бицепсами под тесной футболкой, выплыл фитнес-тренер. Его наша героиня называла Гантельным Деспотом – за кощунственное предложение сжигать калории вместо того, чтобы сжигать мосты. Их свидание прервалось, когда мужчина намекнул на ее «излишний пафос, который лечится только беговой дорожкой». На что она ответила, что ее пафос – это святой огонь, к которому нельзя прикасаться потными руками.
– О, Грета! – фитнес-тренер бесцеремонно оперся на их столик. – Вижу, ты нашла парня покрепче. Но послушайте, сударь, у нее завалены плечи от груза вымышленных драм. Ей нужен не бойфренд, а курс гиперэкстензии, чтобы выпрямить этот экзистенциальный горб!
Грета вскочила, опрокинув бокал. Красное вино растеклось по скатерти, словно кровь поверженных врагов.
– Послушай, ты! – взвизгнула она, обращаясь к фитнес-тренеру. – Моя осанка – это скорбь атлантов, держащих небо! А вы, хохмач-рисовальщик, – она выхватила салфетку с карикатурой и разорвала ее на мелкие клочки, – рисуете мою душу углем, потому что в вашей собственной – лишь пепел и графит!
– Спокойно, Грета, – Шланг медленно поднялся. Он выглядел как скала, о которую сейчас разобьются и карандаши, и гантели.
Угольный Террорист попытался было возразить, но пожарный просто накрыл его руку своей ладонью – широкой, мозолистой и явно привыкшей держать тяжелые инструменты.
– Сударь, – вкрадчиво произнес Шланг, – если вы сейчас не нарисуете на этой салфетке «тишину», я покажу вам, как выглядит «эффект обратной тяги» в закрытом помещении.
Затем он повернулся к Гантельному Деспоту, который уже приготовился к спаррингу.
– А вы, тренер… – Шланг окинул его взглядом профессионального спасателя, оценивающего масштаб завала. – Если вы еще раз заговорите о «лишнем пафосе» моей спутницы, я лично прослежу, чтобы вы провели следующую тренировку в полном обмундировании пожарного. С баллонами. На пятый этаж без лифта. Раз десять.
Тренер сглотнул. Карикатурист поспешно спрятал угольный карандаш. В ресторане повисла восхищенная тишина.
Грета, сияя от восторга, прижалась к плечу кавалера:
– Вот так выглядит торжество духа над материей! Один подавляет меня штангой, другой – шаржем, и только мой огнеборец подавляет их… авторитетом гидранта!
Вечер близился к кульминации. Когда принесли счет, Грета посмотрела на него с таким трагическим надрывом, будто это был смертный приговор, подписанный лично инквизицией.
– Дорогой, – прошептала она, придвигаясь ближе, – вы заметили, как этот официант смотрел на мою сумочку? В его глазах читалась не просто алчность, а жажда обладания моими тайнами! Мы должны немедленно покинуть это вертеп, пока пламя его страстей не перекинулось на мой ридикюль!
Шланг, уже привыкший к тому, что любая встреча с Гретой превращается в операцию по спасению заложников здравого смысла, молча расплатился.
У ворот Гретиного дома они вышли из машины, и их встретил прохладный ночной воздух, пахнущий мокрой хвоей и предчувствием беды. Грета картинно поежилась, ожидая, что кавалер набросит на нее куртку, но тот замер, вглядываясь в темный силуэт дома.
– О чем вы грезите, мой суровый укротитель гидрантов? – томно осведомилась она. – О небесных сферах или о том, как сладострастно плавился мой сатин в тот роковой час?
– Я думаю о том, Грета, что у вас на чердаке снова горит свет, – сухо ответил мужчина. – А еще о том, что ваша кошка Кики только что высунулась из слухового окна и, кажется, пытается поймать пролетающую мимо летучую мышь.
Грета издала вопль, достойный банши – предвестницы скорой гибели.
– Кики! Моя маленькая пушистая камикадзе! Она не вынесет этого падения, она слишком аристократична для гравитации! Сударь, сделайте же что-нибудь! Разворачивайте свои длинные лестницы, штурмуйте мой мезонин!
– Спокойно, – мужчина перехватил ее за локоть, не давая пойти на таран входной двери. – У нас есть ключи. Мы просто поднимемся. Ногами.
Когда они ворвались в дом, Кики мирно спала на дубовом подоконнике, обнимая лапами ту самую косметичку, пережившую пожар. В комнатах пахло старым деревом и легким, едва уловимым ароматом гари, который Грета теперь называла «парфюмом разбитых надежд».
– Она жива! – Грета прижала кошку к груди так сильно, что та издала звук, похожий на свист закипающего чайника. – Дорогой, вы спасли мою единственную родную душу в этом каменном склепе! Это… это знак!
Она обернулась к нему, ее глаза сияли в лунном свете, пробивающемся сквозь панорамные окна, а шляпка съехала набок, придавая ей вид безумного, но крайне очаровательного Пьеро.
– Знаете, сударь, – начала она, медленно сокращая дистанцию, – после того как мы вместе прошли через это огненное крещение... я готова признать: вы – единственный мущина, которому я позволю называть мои истерики «незначительным задымлением в частном секторе».
Шланг посмотрел на нее – взлохмаченную, нелепую, в обгоревшей пижаме, торчащей из-под платья (она надела ее под низ «для тепла и пущего драматизма»).
– Грета, – выдохнул он, – вы абсолютно, феерически ненормальная.
– Именно поэтому вы здесь, – победоносно ответила она.
Но тут же Грета вдруг задумалась и внезапно схватила его за локоть:
– Сударь, моя честь до сих пор кровоточит чернилами того пасквилянта, возомнившего себя карикатуристом, но есть рана куда глубже! В двух кварталах отсюда, в мансарде, пропахшей плесенью и дешевым табаком, томится еще один бывший. Он считает себя поэтом, но пишет очень гадкие стихи.
Этого человека Грета уничижительно именовала Рифмоплетом Без Гонорара.
Пожарный вздохнул, уже понимая: список «бывших», не доживших до второго свидания, сегодня будет оглашен полностью. Поэт-неудачник на их единственной встрече имел неосторожность сравнить глаза Греты с «двумя протухшими озерами печали». Она тогда сочла это не метафорой, а биологическим оскорблением и попыткой утопить ее харизму в болоте верлибров.
– Мы должны заставить его взять свои слова назад! – провозгласила Грета, указывая пальцем в окно. – Пусть он увидит, что мои озера превратились в океан огня, а рядом со мной – настоящий бог гидрантов!
Через пятнадцать минут они стояли под балконом третьего этажа. Грета, не стесняясь в децибелах, начала вызывать «затворника рифм». Тот высунулся в окно в засаленном халате, сжимая в руке перо, словно последнюю надежду на гонорар. Увидев Грету в сияющем сатине под светом фонаря, он театрально схватился за лоб.
– Опять ты, женщина-катастрофа, пожирающая тишину моих ночей! – запричитал поэт. – Твои глаза... они все еще полны тины несбывшихся надежд! Ты пришла, чтобы снова растоптать мои гекзаметры своими вульгарными каблуками?
– Молчать, парнасский иждивенец! – взвизгнула Грета. – Посмотри на этого мущину! Это огнеборец! Он укрощает стихию, пока ты рифмуешь «кровь» и «морковь» в своем пыльном углу! Твои «озера» высохли в пламени моего сегодняшнего триумфа! Дорогой, скажите ему что-нибудь на языке силы!
Шланг, которому вся эта поэтическая дуэль начала напоминать затянувшийся вызов на ложную тревогу, молча достал смартфон.
– Послушайте, уважаемый, – спокойно сказал пожарный, – у мадемуазели сегодня был тяжелый день. У нее горели шторы, кошка в стрессе, а в ресторане на нас напал карикатурист. Если вы сейчас же не признаете, что ее глаза – это, скажем, «сверкающие угли возмездия», я включу режим «штурмовой сирены» на полную громкость. Здесь жилая зона, соседи вам не обрадуются.
– Никогда! – вскричал поэт, воздев руки к луне. – Искусство не терпит шантажа! Она – хаос! Она – энтропия в кружевах!
Шланг нажал кнопку. Пронзительный, вибрирующий вой пожарной сирены разрезал ночную тишь квартала. В окнах соседних домов начал загораться свет, послышались крики возмущения.
– О господи! – Рифмоплет Без Гонорара закрыл уши руками, выронив перо. – Хватит! Прекратите эту какофонию! Хорошо, хорошо! Грета, твои глаза – это... это сверхновая звезда в тумане пожарища! Это два прожектора, ослепляющие истину! Только выключите это исчадие звука!
Шланг убрал палец с экрана. Тишина, наступившая после, показалась Грете слаще любой симфонии.
– Вот видишь, – гордо бросила она вверх, поправляя шляпку, – настоящая поэзия требует технической поддержки. Пойдемте, дорогой. Мы победили метафору реальностью.
Она величественно прошествовала к машине, чувствуя себя героиней, спасенной из когтей графомании. Сев в салон, она посмотрела на кавалера с нежной хитринкой.
– Знаете, сударь... ваша сирена звучит гораздо искреннее, чем его сонеты. Скажите, а если на третьем свидании я решу сжечь свои мемуары, вы привезете настоящую пожарную машину? Мне кажется, масштаб события того требует.
Шланг завел мотор и, не скрывая улыбки, ответил:
– Грета, я боюсь, что на третьем свидании мне придется просто перевезти свою пожарную часть к вам во двор. Так будет дешевле для муниципального бюджета.
В окне машины проплывали огни спящего города, а Грета уже открывала косметичку, чтобы подкрасить губы для финала этой безумной ночи.
Они стояли в холле, тяжело дыша после ночного марафона по чужим биографиям. Грета уже видела в Шланге своего личного Зевса, способного метать молнии в любого, кто усомнится в ее величии.
– Дорогой, – прошептала она, драматично облокотившись на косяк, – эта ночь... она была как извержение Везувия. Теперь я знаю: вы единственный, кто может выдержать жар моей ауры. Наше третье свидание... оно должно стать легендой. Я сожгу свои старые дневники на заднем дворе, а вы... вы приедете на своей огромной красной машине и потушите их шампанским!
Мужчина, чье лицо вдруг приобрело выражение фанатичного восторга, просиял так, будто ему только что вручили медаль за спасение целого города.
– Грета! – воскликнул он, хватая ее за плечи. – Я ждал, когда вы это скажете! Я наконец-то встретил женщину, которая понимает истинную суть вещей!
Он лихорадочно выудил из кармана телефон и начал что-то быстро печатать:
– Знаете, почему я пошел в пожарные? Не ради спасения людей! Я обожаю смотреть, как все горит! Это же высшая форма искусства! Тот пожар в вашей гостиной... боже, как изящно плавился этот сатин! Я специально медлил с подачей воды лишние десять секунд, чтобы насладиться оттенком пламени на ваших обоях!
Грета замерла. Ее театральная маска медленно сползла вниз, обнажая искреннее, неподдельное недоумение.
– Что?.. – выдохнула она. – Вы... медлили? Пока мои персиковые мечты превращались в сажу?
– Конечно! – Шланг уже не мог остановиться, его глаза горели нездоровым, почти демоническим огнем. – И на наше третье свидание я приготовил сюрприз. Я договорился с ребятами из части – мы не поедем в ресторан. Мы поедем на заброшенный склад покрышек! Я оболью его бензином, и мы устроим самый грандиозный костер в истории этого города! А потом, когда приедет полиция, мы будем убегать по крышам, подсвеченные этим божественным сиянием! Грета, вы – мой главный катализатор!
Мадемуазель сделала осторожный шаг назад, наткнувшись на Кики. Кошка, обладая более развитым инстинктом самосохранения, уже вовсю шипела в сторону «героя».
– Сударь... – пролепетала Грета, внезапно почувствовав, что ее собственная страсть к драматизации – это детский сад по сравнению с этим клиническим пироманьяком. – Вы хотите... жечь покрышки? На нашем свидании? Но я думала о... свечах, о белоснежной скатерти, о... легком флирте с опасностью...
– Флирт – это для слабаков вроде того метеоролога! – Шланг уже расстегивал куртку, будто собираясь немедленно начать поджог ковра. – Нам нужен настоящий хаос! Я уже заказал канистру напалма!
Грета посмотрела на его восторженное лицо и поняла страшную вещь: она встретила человека, который превзошел ее в безумии. И это было невыносимо. Она должна была быть центром катастрофы, а не ее ассистенткой с канистрой в руках.
– Знаете что, сударь... – она величественно выпрямилась, хотя ее руки мелко дрожали. – Я передумала. Я поняла, что я – женщина водной стихии. Моя душа требует... тишины и, возможно, очень мощного кондиционера. А вы... вы слишком вульгарны для моей тонкой пиротехники.
Она указала на дверь с таким холодным достоинством, что в холле, казалось, потянуло арктическим сквозняком:
– Уходите. И заберите свой напалм. Я не могу встречаться с человеком, который любит огонь сильнее, чем мои истерики по поводу огня. Это... это профессиональная деформация, сударь! Это аморально!
– Но Грета! Мы бы сожгли все небо! – крикнул он, когда она уже выталкивала его за порог.
– Жгите его в одиночестве! – отрезала она и захлопнула дверь.
Грета прислонилась к дубовой панели, слушая, как удаляются шаги пожарного. В доме воцарилась тишина. Она посмотрела на свои руки, потом на кошку.
– Слышала, Кики? – прошептала она. – Он хотел жечь покрышки... Какая безвкусица. Какое отсутствие стиля.
Она вздохнула, достала из сумочки телефон и начала медленно пролистывать список контактов, пока не наткнулась на номер инструктора по подводному плаванию, с которым у нее не сложилось первое свидание из-за ее боязни намочить прическу.
– Алло, не разбудила? – томно произнесла она в трубку. – Вы не представляете, какой пожар в моей душе... Мне срочно нужно погрузиться в пучину. Желательно на максимальную глубину, где нет ни одного пожарного гидранта...
Третье свидание со Шлангом было отменено по причине критического несовпадения температурных режимов. Грета снова была свободна, а в ее сумочке все еще лежала та самая тушь для ресниц, готовая к новым сражениям со стихиями.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях впечатлительной Греты.