Кира провела следующие два дня в состоянии, напоминающем лихорадку, от которой она умерла. Весь отель «Метрополь» гудел от её беспокойства. Фужеры в баре звенели сами по себе, в коридорах внезапно падала температура, а гости на верхних этажах жаловались на вздохи за стенами. Она была призраком, заряженным новой, пугающей надеждой.
Медальон лежал у неё на груди, под неизменным платьем. Она не расставалась с ним. Его слабая, едва уловимая вибрация была маяком в её вечном тумане. Иногда ей казалось, что она слышит обрывки звуков: шум моря, французскую речь, сдавленный вздох. Настин вздох.
Вадим появился в баре ровно в оговоренный час, с чёрным дорожным саквояжем в руке. Он выглядел ещё более собранным и настороженным, чем раньше.
— Всё готово. У нас есть три часа до вылета. Медальон с тобой?
Кира кивнула, не в силах вымолвить слово. Страх парализовал её больше, чем когда-либо. Что, если она не сможет переступить порог? Что, если рассыпется прахом, едва выйдя на улицу?
— Тогда поехали.
Они двинулись к служебному выходу. Кира шла, вцепившись в медальон. Её ноги, обычно терявшие чёткость за пределами определённых стен, отчётливо ступали по каменному полу подсобки. Она чувствовала подошвы своих туфель. Это было чудо, от которого перехватывало дух.
Дверь на улицу. Порог. Она замерла.
— Я не могу, – прошептала она.
— Можешь. Держись за медальон и память о сестре.
Кира зажмурилась и шагнула.
Не было взрыва, боли или распада. Был ветер. Её казалось, что она его чувствует. Холодный, живой осенний ветер Санкт-Петербурга, которого она не чувствовала сто лет. Он пронизывал её насквозь, как призрачную субстанцию. Она вскрикнула от неожиданности и восторга. Перед ней раскинулась Театральная площадь, незнакомая, шумная, яркая, залитая светом фонарей и реклам. Мир. Другой мир.
— Быстрее, – торопливо сказал Вадим, открывая дверь такси. – Будем надеяться, что это сработает.
Путь до аэропорта был для Киры калейдоскопом ужаса и изумления. Скорость, металл, стекло, голоса из динамиков. Она прижималась к окну, а медальон на её груди пульсировал тревожным, учащённым ритмом, словно предупреждая об опасности.
В самолёте стало хуже. По мере набора высоты вибрация медальона стала неровной, прерывистой. Тело Киры начало мигать – на долю секунды становилось прозрачным. Её охватила паника.
— Он слабеет, – сказала она Вадиму, сидевшему рядом. Её голос звучал как помехи в эфире.
— Держись. Концентрируйся на сестре. На памяти о ней. На том, что она сказала, уезжая.
Кира закрыла глаза и ушла в воспоминания. Не в отчаяние ожидания, а в светлые моменты. Как Настя учила её танцевать танго. Как они шептались по ночам, строя планы на будущее. Как пахли её духи – фиалка и ваниль. Медальон под платьем снова потеплел, пульсация стала ровнее.
Особняк Графини Штейн в Париже оказался массивным, мрачным зданием в стиле неоренессанс, теперь действительно отданным под «Институт экспериментального дизайна». Вадим предъявил пропуск, полученный через сомнительные связи, и они прошли внутрь.
Войдя в вестибюль, Кира вздрогнула. Её пронзило. Не болью, а волной холодной, чужой энергии. Энергии страха, отчаяния и неумолимой жадности. Она почувствовала это кожей, которой у неё не было.
— Она здесь, – прошептала Кира. – Настя. Её страх. Он в стенах.
Вадима провели в кабинет директора, любезного мужчины, который, однако, с любопытством поглядывал на приезжего иностранца, говорящего с явным акцентом.
— Чердак и подвал, как и договаривались, месье Горский. Но будьте осторожны, там много старых вещей, пыль, возможно, асбест…
Их оставили одних у узкой, неприметной двери, ведущей в подвал. Спуск по скрипучей лестнице был похож на погружение в колодец. Воздух становился густым, спёртым и ледяным. Фонарь Вадима выхватывал из мрака груды старой мебели, покрытые паутиной картины в золочёных рамах, разбитые ящики.
И тут Кира увидела её. В дальнем углу, за сундуком, стояла небольшая, изящная этажерка. А на ней, будто ждала, лежала кукла. Фарфоровая кукла с белокурыми локонами и широко раскрытыми синими глазами. Она была одета в точную копию платья, в котором Настя уезжала в Ниццу.
— Это её… – Кира потянулась к кукле.
— Не трогай! – резко остановил её Вадим, но было поздно.
Пальцы Киры коснулись фарфора. И мир рухнул.
Её накрыло видение, чужое, вплетённое в предмет воспоминание.
«Комната в этом особняке. Горящие свечи, пахнущие ладаном и медью. Настя, бледная как смерть, в ночной рубашке, стоит в центре нарисованного на полу мелом круга. Рядом с ней – высокая, худая женщина с лицом хищной птицы и холодными глазами – Ирина Штейн. В руках у Графини – нож с причудливой рукоятью. Она не собирается резать Настю. Она режет воздух вокруг неё, напевая что-то на непонятном языке. Анастасия плачет беззвучно, её взгляд полон такого ужаса, что Кира закричала бы, если бы могла. И она чувствует это – давящую, высасывающую силу ритуала. Он не убивает тело. Он привязывает душу. Настину душу к разным предметам и кукла одно из них. Это энергия. Топливо.
— Род мой будет крепок, покуда твоя тоска длится, – слышит она голос графини, обращённый не к Насте, а в пустоту, к неизвестной силе. А Настины мысли обращены к ней – к Кире, за тридевять земель. Последнее, что услышала Кира.
— Прости, сестрёнка, я не вернусь».
Видение отступило так же внезапно, как и нахлынуло. Кира отпрянула, задыхаясь. Медальон на её груди раскалился докрасна.
— Она… она использовала Настин страх, её отчаяние, чтобы привязать душу! Чтобы Настина душа служила вечным источником чего-то… для её рода! И своими мыслями Настя неосознанно привязала и меня к себе. Мы же близнецы, наверное, связь между нами слишком сильна.
— Вы стали стабилизатором, – мрачно заключил Вадим, пытаясь подхватить её, чтобы она не упала, но руки прошли насквозь. – Классическая некромантия. Не создавать призраков, а использовать существующую, сильную эмоцию, усилить её и направить. Твоя энергия, энергия вечного страдания и ожидания, питала что-то. Возможно, благополучие её семьи. Возможно, охраняло этот дом.
Он направил луч фонарика на стену за этажеркой. Там, под слоем грязи, проступали странные символы, нарисованные чем-то тёмным. Вадим осторожно стёр пальцем пыль.
— Это не кровь, – пробормотал он. – Это что-то другое. Ртуть, возможно, с примесями.
Вдруг с верхнего этажа донёсся голос директора:
— Месье Горский? У вас всё в порядке? Мы слышали какой-то шум.
Времени не было. Вадим схватил куклу, сунул её в свой сумку, и они бросились к лестнице. Медальон на груди у Киры треснул с тихим, жалобным щелчком. Её форма задрожала.
— Он разваливается, Вадим! Я не дойду!
— Держись за куклу! Она сильнее! В ней весь ужас Насти!
Они вырвались из подвала, пробежали через вестибюль, смутив сотрудников института, и выскочили на улицу. Парижский вечер встретил их мелким дождём.
Кира стояла, прислонившись к стене особняка, и смотрела на треснувший медальон в ладони. Его вибрация затихала. Но внутри неё теперь горел новый огонь. Не надежда, а ярость. Холодная, призрачная ярость.
— Она не просто продала её. Она сломала её, чтобы сковать её душу, – сказала Кира, и её голос звучал твёрже, чем когда-либо. – Где она? Где сейчас эта тварь, Ирина Штейн?
Вадим молча открыл саквояж, достал из него кроме куклы ещё и тонкую папку.
— Графиня Ирина Штейн умерла в 1930 году в этом доме. Её единственный сын, Леопольд, погиб в 1944-м под Монте-Кассино. Внук, Эрих, разбился на машине в 1978-м. Прямых потомков не осталось.
Кира смотрела на него, не понимая.
— Но… если род пресёкся… заклятье должно было ослабеть. А я всё ещё здесь.
— Именно, – Вадим откинул мокрые волосы со лба. Его глаза блестели в свете фонаря. – Значит, оно не ослабло. Значит, оно переключилось на что-то другое. Или на кого-то. Ритуал не закончился со смертью заказчика. Он просто… сменил его. Нам нужно найти, на что именно. И кто сейчас пожинает его плоды. Потому что пока это работает, ты не свободна. И, боюсь, не только ты.
Он посмотрел на особняк, из которого они только что выбежали. Окна «Института дизайна» светились ровным, современным светом.
— Всё ещё чувствуешь её? Настю?
Кира закрыла глаза. Сквозь ярость и боль она уловила это – тончайшую, истерзанную нить. Она шла не в никуда. Она уходила вглубь города, пульсируя слабым, но устойчивым ритмом. Как чьё-то сердцебиение.
— Да, – ответила Кира, открывая глаза. В них горела решимость. – Я чувствую. И я найду её. Или то, что от неё осталось. А потом найду того, кто всё это время пил из этой чаши.
Дождь усиливался, смывая с особняка вековую грязь. Но внутри, в самом его сердце, что-то тёмное и старое только что проснулось, потревоженное прикосновением призрака и охотника.
Присоединяйтесь и не пропускайте новые рассказы! 😁
Если вам понравилось, пожалуйста, ставьте лайк, комментируйте и делитесь в соцсетях, это важно для развития канала 😊
На сладости для музы 🧚♀️ смело можете оставлять донаты. Вместе с ней мы напишем ещё много историй 😉
Благодарю за прочтение! ❤️
Другие рассказы ⬇️