Суп на плите докипал. Обычный такой куриный суп, с лапшой, которую Витька с детства любил. Я стояла у окна, вытирала руки о фартук и ждала. Нервничала? Да нет, скорее, любопытство разбирало. Сын в тридцать два года наконец-то решил познакомить с «той самой». По телефону голос у него был такой… пришибленный немного, счастливый и испуганный одновременно. Сказал только: «Мам, она старше. Сильно старше. Ты только не ори сразу».
Ну, старше и старше. Сейчас этим кого удивишь? Мне самой пятьдесят шесть, мужа пять лет как похоронила. Живу. Витька — парень видный, инженер, квартира своя, хоть и в ипотеку. Думала, ну, приведет женщину лет сорока, с ребенком, может. Я ж не зверь, приму. Главное, чтоб человек был хороший.
Внизу, во дворе, хлопнула дверь машины. Я прильнула к стеклу.
Витькин «Хендай» парковался у подъезда. Он вышел первым, обежал машину, открыл пассажирскую дверь. Подал руку. Раньше я за ним такой галантности не замечала. Из машины вышла женщина.
Спина. Обычная женская спина в дорогом, темно-синем пальто. Волосы светлые, ухоженные, каре. Фигура… ну, скажем так, не девочка, но держится. Они пошли к подъезду. Витька что-то ей говорил, заглядывал в лицо, а она шла прямо, чуть вздернув подбородок.
У меня внутри что-то екнуло. Нехорошо так екнуло. Знаете, как бывает, когда дежавю, но с привкусом тухлятины? Какая-то походка… манера плечом вести…
Я пошла в прихожую. Сняла фартук. Поправила прическу перед зеркалом. Вздохнула. Гости на пороге.
Звонок в дверь. Громкий, резкий. У нас звонок старый, еще советский, дребезжит так, что мертвого поднимет.
Я открыла.
— Привет, мам! — Витька сиял, как начищенный самовар. — Вот, знакомься. Это Оля. Оленька.
Он отступил в сторону, пропуская её вперед.
Она вошла. Запахло дорогими духами. Не цветочками-ягодками, а тяжелым таким, пудровым ароматом, от которого сразу в носу свербит. Она улыбнулась. Улыбка вежливая, натянутая.
— Здравствуйте, — сказала она. Голос низкий, с хрипотцой.
Я смотрела на неё. Улыбка сползла с моего лица. Рука, которую я протянула для рукопожатия, застыла в воздухе.
Глаза. Эти глаза я узнала бы из тысячи. Наглые, карие, с золотистыми искорками и глубокой морщинкой между бровей. И шрам. Крошечный, едва заметный шрам над левой бровью. Словно от затушенной сигареты.
Это была не Оля.
Это была Ленка. Ленка «Облигация», как её звали у нас в общаге текстильного института в конце восьмидесятых. Ленка, которая спала с комендантом за отдельную комнату. Ленка, которая украла у меня стипендию за два месяца и отрез чешского плиса на юбку, а потом свалила в неизвестном направлении, когда запахло жареным.
Ленка, которой тогда, в восемьдесят девятом, было уже двадцать пять. Она была старше нас, первокурсниц, у неё уже был какой-то срок за мошенничество, как шептались девчонки.
Я сглотнула. В горле пересохло.
— Мам? Ты чего? — Витька затревожился. — Плохо?
Ленка… то есть Оля… смотрела на меня в упор. Улыбка у неё не изменилась, но в глазах мелькнуло понимание. Мгновенное. Она узнала. Не могла не узнать. Я, конечно, изменилась, постарела, поправилась. Но она… Она сделала кучу пластики, это было видно по натянутой коже на скулах и неестественно пухлым губам. Но взгляд… Взгляд не переделаешь.
— Проходите, — выдавила я из себя. Голос прозвучал чужой, скрипучий. — Мойте руки. Суп остывает.
Я повернулась и пошла на кухню. Ноги подкашивались. Схватилась за край стола, чтобы не упасть.
Господи. Ей же сейчас… я быстро посчитала в уме… Если в 89-м ей было 25… То сейчас ей за шестьдесят. Шестьдесят два, минимум. А Витьке тридцать два. Тридцать лет разницы. Тридцать!
Она старше меня. Моя «невестка» старше меня. И это ладно. Мало ли сумасшедших. Но это Ленка. Воровка и шалава, которая сломала мне жизнь тогда, в институте. Из-за той кражи меня чуть не отчислили, я голодала месяц, пока мама не прислала денег. А Ленка… Ленка просто исчезла.
Я услышала их шаги. Они вошли на кухню. Витька суетился, отодвигал стул.
— Садись, Оленька. Мам, суп наливай.
Я взяла половник. Руки дрожали. Налила Витьке. Налила ей. Старалась не смотреть в её сторону. Налила себе.
Сели. Тишина. Только ложки звякают о тарелки. Витька, дурачок, пытается разрядить обстановку.
— А Оля, мам, она в крупной компании работает. Начальник отдела логистики. Мы там и познакомились. Я подрядчиком у них был.
Я молчала. Ела суп, который вдруг стал безвкусным, как картон.
— Очень вкусно, — сказала Ольга. Голос ровный, спокойный. Ни тени смущения. — Вы прекрасно готовите.
Я подняла глаза. Она смотрела на меня, чуть прищурившись. Словно изучала. Словно прикидывала, сколько я знаю и что собираюсь делать.
— Спасибо, — сказала я. И добавила, не удержавшись: — А фамилия у вас как, Оля? По паспорту?
Витька удивленно на меня посмотрел.
— Мам, ну что за допрос?
Ольга улыбнулась. Губы надулись, как сосиски.
— Морозова. А что?
— Да так. Просто. На лицо вы мне показались знакомой. Думала, может, родственница чья.
— Вряд ли, — отрезала она. — Я из другого города приехала. Давно.
— Из какого? — я продолжала гнуть свое. Напряжение на кухне можно было ножом резать. Витька ерзал на стуле, бледнел.
— Мам, перестань! — рявкнул он. — Что ты устроила?
— А что я устроила, сынок? — я аккуратно положила ложку. — Я просто хочу знать побольше о женщине, с которой мой сын собирается жизнь связать. Тебе тридцать два, ей… кстати, Оля, а сколько вам лет?
Наступила мертвая тишина. Слышно было, как холодильник гудит. Витька опустил голову.
Ольга не ответила. Она спокойно доела суп, вытерла рот салфеткой. Положила салфетку на стол.
— Витя, — сказала она, не глядя на него. — Сходи, пожалуйста, в машину. Я там, кажется, телефон забыла. В бардачке посмотри.
Витька вскинулся.
— Да я сейчас… Я позвоню…
— Сходи, — в голосе её прозвучал металл. Командный тон начальника отдела логистики. Или коменданта общаги, который выселяет студентку в ночь.
Витька встал. Глянул на меня умоляюще, потом на неё. Вышел из кухни. Хлопнула входная дверь.
Мы остались одни.
Она сидела напротив меня. Расслабленная. Уверенная в себе. Дорогая женщина в дорогой одежде.
— Узнала, значит, — сказала она. Без тени страха. Буднично.
— Узнала, Ленка, — ответила я. Имя выплюнула, как горькую косточку. — Какая ты, к черту, Оля? Какая Морозова?
Она усмехнулась. Достала из сумочки пачку тонких сигарет, зажигалку.
— Здесь не курят, — отрезала я.
Она посмотрела на зажигалку, потом на меня. Положила обратно.
— Паспорт поменяла пятнадцать лет назад. Нужны были чистые документы. Оля Морозова. Год рождения… ну, скажем так, подкорректировала. Немного.
— Немного? Лен, тебе за шестьдесят. Ты старше меня. Ты спишь с моим сыном, которому в сыновья годишься. У тебя совесть есть?
Она рассмеялась. Сухим, каркающим смехом.
— Совесть? Галь, ты как была дурой в общаге, так ею и осталась. Совесть — это для нищих. А я живу так, как хочу. И Витька твой… он меня любит. По-настоящему. Ты бы видела, как он на меня смотрит. Тебе твой покойный Колька так никогда не смотрел.
У меня перехватило дыхание от такой наглости. Мой Коля… как она смеет вообще его поминать своим грязным ртом?
— Вон, — тихо сказала я. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Убирайся из моего дома. Прямо сейчас. Пока я полицию не вызвала и не рассказала про твой поддельный паспорт и прошлое.
Она даже не шелохнулась.
— Полицию? Валяй. Вызывай. Что ты им скажешь? Что я тридцать лет назад у тебя тряпку украла? Смешно. А паспорт… у меня всё чисто. Все проверки прошла. Я начальник отдела в госкорпорации, милочка. У меня связи такие, что твою полицию за минуту уволят.
Она встала. Поправила пальто. Стала еще выше.
— А Витьке… Витьке ты ничего не докажешь. Он не поверит. Скажет, что ты ревнуешь, что ты сумасшедшая старуха, которая не хочет отпускать сына. Я для него — богиня. Я открыла ему мир, Галя. Я научила его… многому. То, чему ты никогда бы не научила.
Я молчала. Потому что знала — она права. Витька не поверит. Он влюблен по уши. Он смотрит на неё, как кролик на удава. Если я сейчас начну кричать про Ленку «Облигацию» и кражу плиса, я просто потеряю сына. Навсегда.
— Мы уходим, — сказала она, направляясь к выходу. — Суп был действительно вкусный. Жаль, что ты такая… предсказуемая.
Она вышла из кухни. В прихожей хлопнула дверь — вернулся Витька. Я слышала их тихие голоса. Потом топот шагов. Опять хлопок входной двери.
Я осталась сидеть на кухне. Один на один с недоеденным супом.
За окном стемнело. Куриный бульон в тарелках покрылся тонкой, противной пленкой жира.
Я сидела и думала. Что делать? Рассказать Витьке правду? Показать старые фотки из общаги, где мы молодые, а Ленка — с тем самым шрамом над бровью? Но у неё куча пластики. Она скажет, что это не она. А шрам… мало ли у кого шрамы бывают.
А если поверит? Что тогда? Он возненавидит её? Или возненавидит меня за то, что разрушила его счастье?
В тридцать два года он наконец-то нашел женщину, с которой счастлив. Пусть она старше. Пусть она мошенница и воровка в прошлом. Но сейчас-то она… Оля. Успешная, богатая, любит его. Наверное. Или использует?
Я вспомнила взгляд Витьки, когда он на неё смотрел. Столько нежности. Столько обожания.
У меня зазвонил телефон. Витька.
Я долго смотрела на экран. Рука не поднималась взять трубку.
Взяла.
— Да, Вить.
— Мам… Ты извини. Что это было вообще? Оля в слезах. Говорит, ты её оскорбляла, пока меня не было. Мам, я не узнаю тебя. Ну какая разница, сколько ей лет? Ну да, шестьдесят один. Она не скрывает. Но она выглядит лучше, чем твои ровесницы! И она меня любит, мам! Я её люблю!
Он кричал в трубку, задыхаясь от обиды.
— Я думал, ты порадуешься за меня. Думал, мы по-семейному посидим. А ты…
— Вить, подожди, — перебила я его. Голос был на удивление ровным. — Я не оскорбляла её. Просто… Это был шок. Неожиданно. Ты же не предупредил.
— А что, надо было предупреждать, что у моей женщины есть морщины? Мам, ты… ты меня разочаровала. Мы поживем пока у неё. Мне нужно время.
В трубке пошли короткие гудки.
Я положила телефон на стол. Медленно встала. Взяла тарелки с остывшим супом. Понесла к раковине.
Вылила суп. Лапша, которую Витька так любил, полезла в сливное отверстие. Я смотрела, как она исчезает, и чувствовала, как внутри меня что-то умирает.
Я не расскажу ему правду. Не сейчас.
Пусть живет в своей иллюзии. Пусть будет счастлив со своей «богиней», которая старше его матери и которая когда-то украла у меня юбку.
Я проиграла. Ленка «Облигация» снова выиграла. Спустя тридцать лет она вернулась и забрала у меня самое дорогое. Моего сына.
Я вымыла тарелки. Вытерла стол. Села на стул, сложила руки на коленях.
В квартире стояла тишина. Тяжелая, липкая, пахнущая чужими, дорогими духами. И этот запах, казалось, уже никогда не выветрится из моего дома.
