Аня, женщина пятидесяти двух лет, возвращалась с работы в предвкушении тихого вечера. Она трудилась старшим диспетчером в районном ЖЭКе. За тридцать лет стажа Аня научилась взглядом останавливать течь в трубах и одним словом заставлять бригаду суровых слесарей надевать бахилы. У нее была ипотека, взрослый сын, живущий отдельно, и муж Валера — человек мягкий, покладистый, но обладающий грацией слона в посудной лавке, когда дело касалось жизненных решений.
Аня вставила ключ в замок. В квартире стояла неестественная, почти звенящая тишина, густо приправленная запахом корвалола, старой шерсти и дешевого печенья «Юбилейное».
В прихожей, вместо привычных Валериных кроссовок, выстроилась целая баррикада: два необъятных клетчатых баула, резиновые сапоги сорок шестого размера и женские туфли модели «прощай, молодость». Но самое интересное происходило на кухне. Оттуда доносился громкий, траурный шепот.
— Хрусталь-то жалко, — вещал сочный женский голос. — Но Валерке одному хрусталь ни к чему. Разобьет с горя-то. Я вот эту салатницу в виде лодочки себе заберу, Тоньке на свадьбу подарю. Аньке она все равно уже не пригодится...
Аня замерла, так и не сняв плащ. Она тихонько заглянула на кухню.
За столом, покрытым нарядной клеенкой, сидела делегация из Пензы: троюродный брат Валеры Семён (мужчина с лицом хронического страдальца) и его монументальная супруга Клавдия в темном платке. Рядом, подпирая щеку кулаком, сидел их тридцатилетний сыночек Павлуша — обалдуй весом под центнер, увлеченно доедающий Анину дорогущую сырокопченую колбасу, которую она прятала на верхнюю полку холодильника до выходных.
Сам Валера стоял у плиты, бледный как полотно, и трясущимися руками заваривал чай в пакетиках.
— Валера? — громко и четко произнесла Аня, переступая порог кухни.
Клавдия икнула и выронила салатницу. Семён перекрестился на вытяжку. Павлуша поперхнулся колбасой. Валера же издал звук, похожий на писк прищемленной мыши, метнулся к жене, схватил ее за рукав плаща и буквально втащил в совмещенный санузел, защелкнув задвижку.
— Ты опять всю родню притащил, а мне за ними убирать и готовить? — прошипела на мужа Аня, приперев его к стиральной машинке. — И почему Клавдия делит мой хрусталь в прошедшем времени? Я что, умерла, а мне в ЖЭКе забыли сообщить?!
Валера сполз по кафельной стене и закрыл лицо руками.
— Анюта... ты только не убивай меня. Пойми и прости.
— Валера, я сейчас тебя вантузом бить буду. Говори!
— Они позвонили во вторник, — зашептал Валера в ужасе. — Семён сказал, что они крышу на сарае перекрывают, и им срочно нужны мужские руки. Требовал, чтобы я приехал на две недели в Пензу, таскал шифер. А у меня спина! И финал Лиги Чемпионов! Я запаниковал...
— И? — Аня скрестила руки на груди, чувствуя, как дергается левый глаз.
— И я сказал, что не могу приехать. Потому что ты... слегла. Что ты совсем плохая. Не встаешь. И что мы готовимся к самому худшему.
Аня прикрыла глаза. Кухонная философия гласила: мужская логика — это как отечественный автопром. Бессмысленно и беспощадно. Чтобы не ехать класть шифер, этот гений похоронил ее заживо по телефону!
— Я думал, они отстанут! — скулил Валера. — А они... они собрали вещи, купили билеты и приехали «поддержать вдовца»! Сказали: «Своих в беде не бросаем, поможем с организацией, заодно и Москву посмотрим!». Аня, Клавдия уже твои зимние сапоги в свой пакет убрала! Сказала, что тебе ходить уже некуда!
Аня глубоко выдохнула. Обычная женщина закатила бы скандал. Вышвырнула бы пензенскую делегацию вместе с баулами на лестничную клетку. Но Аня была женщиной с фантазией.
Она вдруг поняла весь масштаб их плана. Наши люди в булочную на такси не ездят, а родственники из Пензы не едут просто так посочувствовать. Они приехали пожить в столичной квартире на полном обеспечении, погулять по Красной площади, а заодно под шумок вывезти половину имущества, пользуясь «горем» растерянного Валеры.
Ведь если есть повод пожить на халяву и поесть московских деликатесов — грех им не воспользоваться. И плевать они хотели на саму Аню.
— Аня, умоляю! — Валера встал на колени прямо на коврик для ног. — Ляг в кровать! Накройся пледом! Постони немножко! У них обратные билеты на воскресенье. Если они узнают, что я наврал, Семён растрезвонит всей родне! Меня мать проклянет! Просто полежи три дня, я сам за ними буду убирать!
Аня посмотрела на мужа. Потом на свое отражение в зеркале. Ей внезапно стало до одури смешно. Ах, вы приехали проводить меня в последний путь и поделить мои шмотки? Вы решили устроить себе отпуск «все включено» на моих квадратных метрах? Ну держитесь. Спектакль начинается.
— Хорошо, Валерик, — голос Ани стал пугающе ласковым. — Я лягу. Я так лягу, что Станиславский бы аплодировал стоя. Но пенять будешь на себя.
Аня сняла плащ, натянула старый, выцветший халат, сверху намотала серый пуховый платок. Напустила на лицо выражение вселенской скорби, ссутулилась и, шаркая тапочками, вышла из ванной на кухню.
Родственники сидели ни живы ни мертвы.
— Ох... Клавдия... Семён... — слабым, загробным голосом протянула Аня, тяжело опираясь на косяк. — Как хорошо, что вы успели...
— Анечка! — Клавдия нервно сглотнула и отодвинула от себя пустую тарелку из-под сырокопченой колбасы. — А мы тут... чай пьем.
— Пейте, родные, пейте, — Аня грузно опустилась на табуретку. — Я-то уже ничего не ем. Валера, принеси мне воды... из-под крана. Большего я не заслужила.
Семён с опаской посмотрел на «умирающую».
— Ань, ты эта... держись. Мы вот приехали Валерку поддержать. А то он один-то не справится. Тут ведь, сама понимаешь, расходы предстоят.
Аня внутренне усмехнулась. Вот оно. Переход к финансовой части марлезонского балета.
— Расходы, Семён... — Аня картинно закатила глаза. — Ох, какие расходы... Вы ведь знаете, что мы квартиру эту в ипотеку брали? Платить еще десять лет по семьдесят тысяч в месяц. А еще кредит за Валерину машину. А еще мы соседей снизу затопили, там ремонта на два миллиона...
На кухне повисла звенящая тишина. Павлуша перестал жевать.
— Я вот думаю, Семён, — Аня протянула свою холодную руку и накрыла потную ладонь родственника. — Вы же кровня! Ближе вас у Валерика никого нет! Как меня не станет, банк сразу долги потребует. Вы же не бросите брата? Возьмете на себя половину платежей? Клавдия, ты ведь свою квартиру в Пензе заложишь ради Валерки?
Лицо Клавдии пошло некрасивыми красными пятнами.
— Ань... ты чего? Какие долги? У нас самих крыша течет! Мы думали, Валерка, наоборот... это... ну, наследство какое останется. Хрусталь вот...
— Какой хрусталь, Клава! — Аня тяжело вздохнула. — Приставы завтра придут все описывать! Кстати, раз уж вы приехали поддержать... У меня к вам последняя воля. Павлуша, мальчик мой, сбегай в аптеку. Мне нужны таблетки. Стоят они, правда, пятнадцать тысяч за упаковку, но ты ведь для тети Ани не пожалеешь сбережений? А ты, Клава, бери швабру. Мне пылью дышать вредно, врач сказал — мыть полы три раза в день с хлоркой. Начинай прямо сейчас с коридора!
Валера, стоявший у раковины, смотрел на жену с немым восхищением и ужасом одновременно.
Клавдия и Семён переглянулись. В их глазах читалась паника. Они приехали делить имущество и бесплатно жить, а вместо этого их втягивали в миллионные долги и заставляли мыть полы.
Но отступать было поздно. Гордость и жадность боролись в них с желанием немедленно сбежать.
— Мы... мы помоем, Анечка, — процедила Клавдия, медленно поднимаясь из-за стола. — Помоем. Ты главное, лежи. Отдыхай.
Но Валера и представить не мог, что удумала его жена. Пока родственники со скрипом зубов драили плинтуса и варили пустые макароны, Аня лежала под пледом с телефоном в руках. Она не собиралась играть в эту игру до воскресенья. Завтра ровно в шесть вечера, в самый разгар их скорбного ужина, в дверь этой квартиры должен был позвонить человек, одно присутствие которого заставит всю эту делегацию забыть не только про московский хрусталь, но и про собственный адрес в Пензе...