Сумка сорвалась с плеча и глухо шлепнулась в лужу. Я даже не чертыхнулся. Просто стоял и смотрел на облупленную синюю краску калитки. Пять лет здесь не был. Пять лет обещаний «заскочить на выходных».
— Паш, ты чего застрял? Заходи давай, — голос жены из-за спины прозвучал как наждачка по стеклу.
Оля нервничала. Она всегда так: начинает поправлять несуществующую складку на пальто и частить. В руках у неё был пакет с какими-то заморскими деликатесами, которые её мать, Тамара Петровна, сроду не ела. Сыр с плесенью, паштет в стекле. Глупо.
Я толкнул калитку. Скрип вышел такой, будто железо по живому резали.
На крыльце стоял тесть, Егор Кузьмич. Постарел. Осунулся. Куртка-штормовка висит мешком, в пальцах — дымящаяся самокрутка. Он не улыбнулся. Только кивнул, прищурив левый глаз от дыма.
— Приехали, значит, — буркнул он, не вынимая сигареты. — Проходите. Мать в комнате.
В доме пахло странно. Не блинами, не валокордином, как обычно у стариков, а чем-то резким. Мужским парфюмом, дешевым и ядреным, и еще... жареным луком.
Я начал скидывать кроссовки и замер.
Рядом с моими пыльными «найками» стояли ОНИ. Огромные, начищенные до зеркального блеска туфли. Такие в 90-е называли «гробами» — тяжелый мыс, толстая подошва. Сорок пятый размер, не меньше. Кузьмич носит сороковой.
— Пап, а у нас гости? — Оля застыла в дверях, прижимая пакет к груди.
Тесть медленно обернулся. Он смотрел не на неё, а на эти ботинки. Взгляд был такой, будто он ждал, что они сейчас сами заговорят.
— Не гости, — тихо сказал Кузьмич. — Квартирант.
— Какой еще квартирант? — я шагнул вглубь коридора. — У вас же три комнаты, зачем вам чужой человек?
Из кухни вышел ОН. Высокий, поджарый, волосы зачесаны назад так аккуратно, что казались приклеенными. На вид лет шестьдесят. В домашней кофте Кузьмича, которая была ему явно коротка в рукавах.
— А, молодежь! — незнакомец широко улыбнулся., Я, Аркадий. Мы с Томочкой как раз чай собрались пить.
Оля выронила пакет. Банка паштета звякнула об пол, но не разбилась.
— С какой еще... Томочкой? — голос жены сорвался на писк.
Она рванула в спальню. Я за ней.
Теща сидела на кровати. В новом синем платье, которое мы ей дарили на юбилей три года назад. Она его берегла «для особого случая». На губах — неумелая розовая помада, заехавшая за контур.
— Мам, это что? — Оля тыкнула пальцем в сторону двери, где замер Аркадий. — Ты отца в коридор выселила? Он на диване в проходной спит?
Тамара Петровна не подняла глаз. Она разглаживала на коленях невидимую складку платья. Точно так же, как только что делала Оля.
— Егору так удобнее, — прошелестела она. — Ему телевизор ближе. А Аркаше тишина нужна, он статью пишет. Про минералы.
Я посмотрел на Кузьмича. Он стоял в дверном проеме, привалившись плечом к косяку. В руках он крутил зажигалку. Щелк-щелк. Щелк-щелк. Лицо — каменное.
— Пап, ты почему молчишь? — Оля почти кричала. — Тебя из собственной спальни выжили! Какой-то «минерал» в твоих тапочках ходит!
— Не в моих, — спокойно отозвался тесть. — Он свои привез. Те, что в коридоре.
Аркадий тем временем по-хозяйски прошел на кухню, загремел чайником.
— Вы не кипятитесь, — донеслось оттуда. — Я Тамаре Михайловне вторую молодость дарю. Мы завтра в филармонию идем. А Егор... Егор просто устал. Ему бы на рыбалку, в покой.
Я чувствовал, как внутри закипает что-то темное. Не из-за тещи. Из-за этого спокойствия тестя.
— Кузьмич, — я подошел к нему вплотную. — Пойдем покурим.
Мы вышли на крыльцо. Дождь усилился, барабанил по железному баку для воды.
— Сколько это продолжается? — спросил я, протягивая ему нормальную сигарету.
Он взял. Долго прикуривал от моей руки.
— Месяц. Или два. Я уже не считаю, Паш. Она его на остановке встретила. Сумку помог донести. И всё. «Егор, он такой начитанный». «Егор, он знает, почему небо синее».
— И ты пустил? — я не верил своим ушам. — Просто взял и пустил в дом?
Кузьмич затянулся, выпустил густую струю дыма.
— А я её когда последний раз в филармонию водил, а? Или когда платье хвалил? Я ж всё в гараже, да в огороде. А он... он говорит красиво. Про минералы эти чертовы.
— Да он альфонс обычный! Посмотри на него, — я почти сорвался на крик. — Он же жрет вашу пенсию!
— Не жрет, — тесть усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любых слез. — Он вчера ей кольцо принес. Стекляшка, небось, но она сияет вся. А я... я забыл, когда ей цветы покупал. Даже на восьмое марта мимозу не взял в этом году. Спина болела.
В доме что-то громко упало. Потом раздался крик Оли. Мы кинулись назад.
В коридоре стояла Оля, в руках у неё была та самая «начищенная» туфля Аркадия. Она замахнулась ей, как молотком.
— Пошел вон! Слышишь? Сейчас полицию вызову! Прописку проверят, всё проверят!
Аркадий не пугался. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на неё с какой-то брезгливой жалостью.
— Оленька, — мягко сказал он. — Вы же образованная женщина. Зачем этот шум? Ваша мама счастлива. Вы когда последний раз видели, чтобы она улыбалась? Не для фото, а просто так?
Оля замерла. Рука с тяжелым ботинком медленно опустилась.
Теща вышла из комнаты. Она подошла к Аркадию и взяла его под локоть. Жест был такой... естественный. Будто они прожили так тридцать лет.
— Уходите, дети, — тихо сказала Тамара Петровна. — Мы сами разберемся. Егор, сделай нам заварку покрепче.
Кузьмич кивнул. Молча прошел мимо нас на кухню. Мимо брошенной в коридоре банки паштета. Мимо своей жизни.
Мы вышли за калитку. Дождь превратился в стену.
— Надо что-то делать, Паш, — Оля дрожала, пытаясь попасть ключом в замочную скважину машины. — Это же бред. Это секта какая-то. Или гипноз.
Я забрал у неё ключи.
— Садись.
Я завел мотор. Посмотрел на окна дома. Там, в кухонном окне, был виден силуэт тестя. Он наливал чай. Три чашки.
— Знаешь, что самое паршивое? — сказал я, включая передачу.
— Что?
— Что Аркадий прав. Она не улыбалась так лет десять. И отец это знает. Поэтому и не выгоняет. Ему легче самому на диване в коридоре свернуться, чем видеть, как она опять станет... серой.
— Ты его оправдываешь? — Оля повернулась ко мне, глаза полные слез.
— Нет. Я просто думаю... А если бы к нам завтра такой Аркадий пришел? Ты бы мне что сказала?
Оля ничего не ответила. Она отвернулась к окну и начала пальцем рисовать на запотевшем стекле круги.
Когда мы выезжали из поселка, я заметил на обочине старый рекламный щит. «Счастье в мелочах». Буквы облупились, как краска на калитке тестя.
Я посмотрел на свои руки на руле. Потом на Олю.
— Завтра купим тебе платье, — сказал я.
— Зачем? — не поняла она.
— Просто так. Чтобы дома ботинки 45-го размера не появились.
Оля шмыгнула носом.
— У тебя сорок второй, — невпопад ответила она.
Мы ехали молча. До самого города. А перед глазами всё стоял Кузьмич, который бережно несет три чашки чая. И одна из них — для человека, который украл его кровать, но вернул его жене блеск в глазах.
