В работе врача, особенно в стационаре, ты постоянно находишься на передовой. Но сражаешься ты не только с болезнями, но и с человеческими убеждениями, которые порой оказываются куда более грозным и непредсказуемым противником, чем самый коварный недуг. История, о которой я хочу рассказать, стала для меня ярким примером такой битвы — битвы не за диагноз, а за доверие.
В то время я работала в кардиологическом отделении городского стационара. К нам поступил мужчина, назовем его Степан Аркадьевич, лет семидесяти. Картина была, увы, классической и тяжелой: запущенная сердечная недостаточность, одышка в покое, отеки и совершенно неконтролируемая артериальная гипертензия. Это был крепкий, по-стариковски упрямый мужчина из той породы, что привыкла доверять только себе и народным мудростям, а врачей считать скорее досадной помехой.
Мы взялись за него со всей серьезностью. Шаг за шагом, капельница за капельницей, таблетка за таблеткой мы начали «разгружать» его уставшее сердце. Давление медленно, но верно поползло вниз, отеки стали спадать. Казалось, победа близка. Но стандартное обследование, которое проходят все поступающие пациенты, преподнесло нам неприятный сюрприз. Глюкоза в крови — больше 20 ммоль/л. Это не просто цифры, это сигнал тревоги, критический уровень, требующий немедленного вмешательства. Так, к букету сердечных проблем добавился впервые выявленный сахарный диабет в самой его грозной форме.
Дальнейший план был очевиден: необходима инсулинотерапия. И вот тут мы наткнулись на стену.
«Никаких уколов! — отрезал Степан Аркадьевич, сверкая глазами. — На иглу меня не посадите. Это на всю жизнь, я знаю!»
Все мои попытки объяснить, что при таких показателях сахара таблетки бессильны, что инсулин — это не «наркотик», а спасение для его поджелудочной железы и сосудов, разбивались о его железное «нет». Началась настоящая осада. Я привлекала к беседам заведующего отделением, который своим авторитетом пытался убедить пациента. Степан Аркадьевич в ответ писал жалобы главному врачу, обвиняя нас в том, что мы хотим сделать из него «инвалида на инсулине». Казалось, вся больница уговаривала одного упрямого старика лечиться.
В конце концов, под давлением и с огромным скандалом, он нехотя согласился. Мы подобрали ему схему: короткий инсулин перед едой, длинный — на ночь. Но что-то было не так. Несмотря на наши усилия и постоянно растущие дозы, уровень глюкозы упрямо держался на высоких отметках — 13, 15 ммоль/л. Это было лучше, чем 20, но все равно недопустимо много.
Каждый утренний обход начинался с одного и того же диалога. «Степан Аркадьевич, как вы себя чувствуете? Диету соблюдаете? Ничего лишнего себе не позволяете?» — спрашивала я, заглядывая в его карту с удручающими цифрами. «Ем только то, что вы даете! Вашу больничную баланду!» — сердито отвечал он, отворачиваясь к окну.
Признаюсь, лазить по тумбочкам пациентов — не в моих правилах. Это вопрос уважения личного пространства. Я верила ему на слово, списывая высокие сахара на индивидуальную реакцию организма или скрытый воспалительный процесс.
Так продолжалось несколько дней. В очередной раз, зайдя в палату, я увидела на глюкометре цифру «14.8» и почувствовала, как у меня опускаются руки. «Степан Аркадьевич, ну посмотрите, — устало сказала я. — Сахар очень высокий. Мы вам дозы инсулина повышаем, а толку почти нет. Так не пойдет». Он махнул рукой. «Ах, Елена Павловна, какая есть глюкоза, с такой и выписывайте! Надоело мне все это!»
И в этот момент терпение его соседа, тихого мужчины, лежавшего с инфарктом, лопнуло. Он приподнялся на локте и, глядя на меня умоляющими глазами, произнес: «Елена Павловна, так он же мед ест! Банками ест!»
Воздух в палате зазвенел от напряжения. Степан Аркадьевич побагровел и взорвался очередной тирадой. «А вам какое дело?! Мед — это не химия ваша, это полезный продукт! От природы! Я его ел всю жизнь и буду есть!»
Картина прояснилась. Я посмотрела на его прикроватную тумбочку, на которой до этого видела лишь стакан с водой и газету. Теперь я знала, что искать. «В каком количестве вы его едите?» — спросила я уже без надежды, а скорее для протокола. «Какая вам разница!» «Разница большая, — мой голос стал жестче. — Я ваш лечащий врач, и от этого зависит ваша жизнь».
В итоге выяснилось, что сердобольный друг принес ему в больницу два литровых бидона свежайшего липового меда. И наш пациент, свято веря в его целебную силу, щедро добавлял по несколько ложек в утреннюю кашу, в обеденный компот и вечерний чай. Он искренне считал, что лечится, и не понимал, почему мы, врачи, травим его «химией», когда вот оно — натуральное лекарство.
Закончилась эта история приездом сестры Степана Аркадьевича — мудрой и строгой женщины, которая единственная имела на него влияние. Она долго сидела у его кровати, говорила с ним, и, кажется, смогла донести до него простую истину: то, что является лекарством для здорового, может стать ядом для больного.
Тот случай научил меня многому. Недостаточно просто назначить лечение. Важно понять, во что верит твой пациент, разрушить его личные, порой опасные мифы и построить на их месте доверие. Ведь самый сладкий и «полезный» продукт может оказаться коварным врагом, если он стоит между врачом, пациентом и путем к выздоровлению.