В тот четверг Катерина Аркадьевна приехала без звонка. В принципе, как обычно. У неё был свой ключ, который она «забыла» отдать после того, как поливала цветы во время нашего отпуска. Я стояла в прихожей, сжимая в руке пакет с фермерским творогом, и слушала, как на кухне шуршит полиэтилен.
— Ой, Леночка, а я тут... порядок навожу! — свекровь выскочила из кухни, пряча руки за спиной.
Глаза бегают, щеки пятнами. На полке в шкафу, где у меня лежали вещи «на выброс», старые растянутые колготки, дырявые детские носки и ветошь для пыли, зияла пустота. Весь пакет исчез.
— Катерина Аркадьевна, вы мусор вынесли? Спасибо, конечно, но я сама хотела...
— Да, да, деточка. Мусор. Грязь разводить не дело, — она боком-боком просочилась к выходу, прижимая к груди свою необъятную кожаную сумку.
Она ушла, а у меня внутри свербило. Не из-за тряпок, нет. Из-за того, как она на меня посмотрела. С какой-то смесью жалости и... торжества? Вечером, когда муж уснул, я полезла в морозилку за льдом — разболелась голова.
За пачкой пельменей лежал плотный сверток. Мои старые черные колготки. Тщательно завязанные узлом, промёрзшие до состояния камня. Рядом — детская распашонка со следом от сока.
— Вадик, вставай, — я тряхнула мужа за плечо. — Твоя мать колдует. Или сходит с ума. Выбирай.
Вадим сел, щурясь от света. Посмотрел на ледяной комок в моих руках.
— Лен, ну ты чего? Может, она... ну, по телевизору услышала, что так капрон становится крепче? Знаешь же их поколение.
— Крепче? Вадик, там дыра на пятке в палец! Она их украла из пакета для помойки.
Утром я не выдержала. Поехала к ней. Без предупреждения.
Дверь была приоткрыта — Катерина Аркадьевна как раз выходила на лестничную клетку с пустым ведром. В квартире пахло чем-то сладким, приторным, как в церкви, и гарью.
— Заходите, раз пришли, — глухо сказала она, даже не удивившись.
На кухонном столе лежала фотография. Моя и Вадима. Свадебная. Вокруг неё по кругу были разложены те самые колготки, уже оттаявшие, мокрые. А в центре — блюдце с пеплом.
— Вы что тут устроили? — голос у меня сорвался на писк. — Какие-то привороты? Порчу на меня наводите? На мать своего внука?
Свекровь медленно села на табурет. Она казалась какой-то уменьшившейся, ссохшейся.
— Дура ты, Ленка. Хоть и с дипломом.
Она потянула за край колготок.
— Помнишь, три месяца назад у тебя спина болела? Так, что разогнуться не могла?
— Ну... просквозило. При чём тут это?
— А то, что в ту ночь я сон видела. Как тебя из дома выносят. В черном вся. А на ногах — вот эти самые колготки, рваные. Как символ того, что жизнь твоя по швам пошла.
Я замерла. Катерина Аркадьевна всегда была странной, верила в приметы, плевала через плечо, но чтобы так...
— И вы решили их заморозить? — я нервно хихикнула.
— Холод останавливает гниение, — совершенно серьезно ответила она. — Я их сначала в морозилке «остужала», чтобы болезнь твою заморозить. А сегодня сжечь хотела. Вместе с этой детской кофточкой. Тёмка же кашлял две недели? Кашлял. Врачи руками разводили. А я вчера вещь его заморозила — и сегодня он проснулся здоровый. Вадим звонил, сказал, температура спала.
Она смотрела на меня в упор своими выцветшими глазами, и мне стало не по себе. Это не была злость. Это был дикий, первобытный страх за нас.
— Уходите, Елена. Я доделаю, и всё пройдёт. Вы молодые, вы в антибиотики верите и в психологов. А я верю в то, что мать — это стена. Даже если эта стена из старых колготок и пепла.
Я вышла в подъезд, чувствуя, как по спине ползёт холодок. В сумке зазвонил телефон.
— Лен, прикинь! — голос Вадима был бодрым. — Тёмка проснулся, просит блины. Никакого кашля, хрипы ушли. Педиатр в шоке, говорит — чудо какое-то.
Я стояла у лифта и смотрела на свои руки. На пальце остался едва заметный след сажи — видимо, задела блюдце на столе свекрови. Можно верить в доказательную медицину, можно смеяться над суевериями, но в ту минуту я поняла одно: я никогда не выброшу старые вещи в общий коридор. Мало ли, какую «беду» Катерина Аркадьевна увидит в следующем сне.
Домой я шла медленно. Купила в магазине самый дорогой торт. Тот, который она любит, с белковым кремом. Завтра отвезу. И ключ, пожалуй, забирать не буду. Пусть у неё будет чувство, что она всё ещё может нас спасти. Даже таким странным способом.
