Екатерина помнила тот день, когда родители уехали. Ей было двенадцать.
Они стояли на пороге старого бабушкиного дома, мама гладила её по голове, папа мял в руках кепку.
— Катюша, мы ненадолго, — говорила мама. — На заработки. Год-два, и вернёмся. Ты пока поживешь у дяди с тётей, они хорошие, присмотрят. А мы тебе денег пришлем, гостинцев привезём.
— Не скучай, дочка, — добавил папа. — Мы быстро.
Она кивала, сглатывая слезы. Не хотела отпускать, но понимала: надо.
Родителям тяжело, работы нет, денег нет. Надо ехать, зарабатывать, строить будущее. Они уехали. А она осталась.
Дядя Валера, брат отца, и его жена Людмила приняли её настороженно. Своих детей у них двое. Старшая Вика, ровесница Кати, и младший Павлик, лет семи. Дом у них большой, но тесный от вечных скандалов и недовольства.
Первые дни прошли тихо. Катя старалась не мешать, помогала по хозяйству, делала уроки. А потом у неё телефон пропал. Тот самый, который родители подарили на прошлый Новый год, новенький, красивый, её гордость.
— Тётя Люда, вы не видели мой телефон? — спросила она.
Людмила поджала губы.
— Не знаю, может, потеряла где. А вообще, зачем тебе телефон? Только баловаться. Вон, Вика обходится, и ты обойдешься.
Через несколько дней Катя увидела свой телефон у кузины. Вика сидела на диване, крутила его в руках, смеялась, показывая что-то подружкам.
— Это мой, — тихо сказала Катя.
Вика подняла глаза.
— Твой был. А теперь мой. Мама сказала, мне нужнее.
Катя хотела возразить, но в комнату вошла тётя Люда.
— Чего стоишь? — прикрикнула она. — Иди картошку чисть. Вике с подругами не мешай.
Катя пошла на кухню. Чистила картошку, смотрела в окно и молчала. Звонить родителям не с чего. Писать тоже. Она осталась одна.
Так начались пять лет, которые она запомнила на всю жизнь.
Домашняя работа легла на неё полностью.
Утром — встать раньше всех, накормить скотину, приготовить завтрак. Днём — школа, после школы — уборка, стирка, готовка. Вечером — мытье посуды, уроки при тусклом свете на кухне, потому что в комнату, где был телевизор, её не пускали.
— Ты чего это расселась? — кричала тетя Люда, если заставала Катю за книжкой. — Лучше полы протри, вон пылища.
Катя терла полы. Готовила. Мыла посуду. Чинила одежду. А её собственная одежда ветшала, превращаясь в лохмотья. Новые вещи, которые родители присылали с деньгами, почему-то оказывались на Вике.
Деньги, которые родители слали на её содержание, таяли в карманах дяди и тети.
— Мама с папой для тебя стараются, — говорила Кате тетя Люда. — А ты неблагодарная. Вон, Вика тебе свои старые вещи отдала, носи и радуйся.
Катя носила. И молчала.
Она сбегала к бабушке при любой возможности. Бабушка жила в маленьком домике на окраине, встречала её с распростертыми объятиями, кормила пирожками, гладила по голове.
— Катенька, ты потерпи, — шептала она. — Родители вернутся, всё наладится.
— Бабушка, они меня тут... — начинала Катя, но не могла договорить, слезы душили.
— Знаю, внученька, знаю. Но ничего не поделать. Терпи.
Катя терпела. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Она читала учебники, как заведенная. Училась, впитывала знания, потому что знала: только это поможет ей вырваться. Только образование даст шанс на другую жизнь.
Она была умной девочкой. Учителя её хвалили, ставили в пример. Вика, которая училась кое-как, злилась, дразнила и ябедничала матери. Тетя Люда только усмехалась:
— Умная? Посмотрим, как ты с этой умной жить будешь, когда мы тебя выгоним.
Катя боялась. Боялась, что её выгонят, что некуда будет идти, что не доучится. Но страх только подстегивал. Она училась ещё лучше.
Пять лет прошли как в тумане.
Пять лет рабства, унижений, голода (потому что кормили хуже всех), холода (потому что комната была самой холодной) и одиночества. И вот наступил день, когда родители вернулись.
Кате семнадцать, почти восемнадцать. Она уже заканчивала школу, строила планы на поступление, мечтала уехать в город.
Родители приехали не одни. С ними были двое малышей — мальчик и девочка, лет трех и пяти. Их дети. Рожденные там, пока она здесь была прислугой.
Они зашли в дом дяди, куда Катю вызвали, и мама бросилась к ней с объятиями.
— Катенька! Доченька! Как мы скучали! Какая ты стала большая!
Катя стояла, не двигаясь. Смотрела на эту чужую женщину, на её слезы, на улыбку, и ничего не чувствовала.
— Мама, — сказала она. — Ты опоздала.
— Что? — не поняла мать.
— Ты опоздала на пять лет.
Она развернулась и ушла. Домой, к дяде, в свою холодную комнату. Легла на кровать и пролежала так до вечера, глядя в потолок.
Родители пришли через день. Снова слезы, снова объятия, снова обещания.
— Мы же для тебя старались! — говорил отец. — Чтобы у тебя будущее было! Чтобы денег заработать!
— Для меня? — усмехнулась Катя. — А где вы были, когда я голодала? Где вы были, когда меня заставляли работать с утра до ночи? Где вы были, когда ваши деньги уходили на Викины обновки, а я ходила в лохмотьях?
— Как? — растерялась мать. — Мы же присылали...
— Присылали, — кивнула Катя. — А дядя с тётей брали всё себе. Себе!
Родители переглянулись. Потом начались скандалы с братом, крики, обвинения. Дядя Валеру выгнали. Тётя Люда плакала, Вика злилась. Но Кате было все равно.
За месяц до восемнадцатилетия она собрала вещи. Немного, в одну небольшую сумку. Пришла к бабушке.
— Бабуль, я к тебе навсегда.
Бабушка обняла её, прижала к груди.
— Я знала, внученька. Я ждала.
А потом бабушка достала из шкафа старую шкатулку, вынула оттуда документы.
— Это тебе, внученька, — сказала она. — Я квартиру на тебя переписала. Втайне от всех. Чтобы у тебя тыл был. Чтобы не пропала.
Катя смотрела на бумаги и не верила своим глазам. Квартира. Её собственная квартира. Место, куда никто не войдет без спроса. Где она будет хозяйкой.
— Бабушка... — прошептала она. — Зачем?
— Затем, что ты моя кровь, — ответила бабушка. — Затем, что ты заслужила.
Они обнялись и долго сидели молча. Катя плакала — впервые за много лет не от благодарности.
После восемнадцатилетия она переехала в свою квартиру. Маленькую, но свою. Поступила в институт, училась, работала, строила жизнь.
Родители звонили, писали, приезжали. Она встречала их вежливо, но холодно.
— Катя, мы твои родители, — плакала мать. — Ты обязана нас простить. Мы старались для тебя.
— Вы старались для себя, — отвечала Катя. — Для своего будущего. А меня просто оставили, как ненужную вещь.
— Но мы же не знали, что так будет!
— Не знали, — соглашалась она. — Но это уже ничего не исправит. Пять лет, мама. Пять лет ада! И ни одного звонка от вас. Вы молчали потому, что вам так было удобно.
— Нам было трудно, мы работали...
— Мне тоже было трудно. Я тоже работала. Только меня никто не спрашивал.
Родители просили помощи с младшими детьми. Мол, устали, тяжело, помоги посидеть, понянчить. Катя отказала.
— Я вам никто, — сказала она. — Как и вы мне. Вы опоздали. На пять лет.
Прошли годы. У неё своя квартира, хорошая работа, планы на будущее. С бабушкой они видятся часто, та приезжает в гости, печет пирожки, радуется успехам внучки.
Родители иногда звонят. Катя отвечает, но коротко. Обиды нет. Просто нет ничего общего. Те пять лет вырыли между ними пропасть.
Иногда она думает: а что, если бы они вернулись раньше? Если бы узнали, если бы вмешались? Может быть, всё сложилось бы иначе.
Но они не вернулись. И не узнали. И не вмешались. Теперь поздно.