Рита поставила чемодан у ног и посмотрела на табло. Красные буквы складывались в слова, которые она не хотела читать: «ПОСАДКА ЗАВЕРШЕНА». Рядом — номер её рейса. Время вылета — двадцать минут назад.
Она достала телефон. Пальцы нашли номер Кости сами, по памяти, как всегда. Гудок. Второй. Третий. Голос в трубке — записанный, спокойный, чужой: «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».
— Ну конечно, — сказала Рита вслух, ни к кому не обращаясь.
Женщина с коляской, проходившая мимо, бросила на неё быстрый взгляд и ускорила шаг.
Рита убрала телефон в сумку. Подняла чемодан за ручку — двадцать два килограмма, она сама взвешивала дома, боялась перевеса. Теперь эти двадцать два килограмма нужно было тащить обратно на парковку, потом в машину, потом домой.
Конференция в Новосибирске отменялась. Три дня пробок, потом авария на Кольцовском тракте, потом выяснилось, что она перепутала терминал. Когда добежала до нужного — стойка регистрации была закрыта. Девушка в форме сказала «сожалею» с таким видом, будто не сожалела совершенно.
На улице было уже темно. Конец октября, половина седьмого, а темно как в полночь. Рита погрузила чемодан в багажник, села за руль и несколько минут просто сидела, не заводя машину. Потом набрала Костю ещё раз.
«Абонент недоступен».
— Ладно, — сказала она сама себе. — Ладно.
Она поедет домой, примет душ, съест что-нибудь горячее. Позвонит организаторам конференции, объяснит ситуацию. Завтра разберётся с билетами — может, удастся улететь другим рейсом. А Костя... Костя либо спит, либо в метро, либо оставил телефон заряжаться в другой комнате, как делал регулярно, несмотря на все её просьбы.
Она завела машину и выехала с парковки.
Дорога домой заняла сорок минут. Обычно — двадцать пять, но сейчас пятницa, все едут с работы, все устали, все злятся. Рита слушала радио — какой-то певец пел про осень и расставание, она переключила на другую волну, там шли новости, она переключила ещё раз и в итоге ехала в тишине.
Окна их квартиры на третьем этаже светились. Это было хорошо — значит, Костя дома. Значит, она сейчас зайдёт, он удивится, обнимет её, скажет: «Как хорошо, что ты вернулась», сварит ей чай, и они вместе посмеются над этим нелепым днём.
Она поднялась на лифте. Поставила чемодан у двери, порылась в сумке в поисках ключей. Ключи, как назло, провалились на самое дно — под кошелёк, под косметичку, под зарядку от телефона. Она почти достала их, когда из-за двери донёсся смех.
Женский.
Рита замерла. Рука с ключами остановилась на полпути.
Смех был лёгким, чуть грудным. Незнакомым. Рита простояла так секунды три, потом вставила ключ в замок и открыла дверь.
В прихожей стояли чужие туфли. Высокий каблук, бежевая замша, тридцать седьмой размер — Рита смотрела на них как на что-то из другого мира. Из кухни пахло кофе и ещё чем-то — духами, незнакомыми, сладковатыми.
Она не стала снимать пальто.
Прошла по коридору. Толкнула дверь кухни.
Костя сидел за столом. Напротив него — женщина. Лет тридцати, не больше. Светлые волосы до плеч, длинные ноги в узких джинсах, голубая блузка. На столе стояли две чашки кофе и открытая коробка конфет — тех самых, которые Рита любила, бельгийский шоколад с вишней, которые он покупал ей на день рождения.
Костя поднял голову. Несколько секунд он смотрел на Риту с выражением человека, который не понимает, что происходит. Потом понял.
— Рита, — сказал он. — Ты... Ты же улетела.
— Опоздала на рейс, — сказала Рита спокойно. — Добрый вечер.
Последнее она произнесла уже глядя на женщину. Та не отвела взгляда. Смотрела прямо, чуть приподняв подбородок. Красивая, подумала Рита совершенно отчётливо. Очень красивая.
— Это Вика, — сказал Костя. — Моя коллега. Мы обсуждали проект, она зашла...
— Вика, — повторила Рита. — Понятно.
Вика поднялась. Движение было плавным, без суеты.
— Мне, наверное, стоит уйти.
— Не обязательно, — сказала Рита. — Вы же не закончили разговор про проект.
В кухне стало очень тихо. Где-то за окном проехала машина, на секунду полоснув по стене светом фар.
— Рита, — начал Костя.
— Подожди. — Она подняла руку. — Я хочу спросить у Вики. Вы работаете вместе давно?
Вика помедлила.
— Полтора года, — сказала она ровно.
— Полтора года. — Рита кивнула. — И вы часто так... обсуждаете проекты? По вечерам в пятницу?
— Рита, прекрати, — сказал Костя, и в голосе его была не вина, а раздражение. Это было хуже всего. — Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Ты думаешь, что...
— Костя. — Она посмотрела на него. — У неё в прихожей туфли. На каблуках. Она пришла к тебе в пятницу вечером, когда ты думал, что я в Новосибирске. Вы пьёте кофе из моих чашек и едите мои конфеты. Что именно я должна думать?
Он замолчал.
Вика стояла, держа в руках сумку — она успела взять её со стула. Умная, отметила Рита краем сознания. Готовилась к отступлению заранее.
— Я пойду, — сказала Вика. — Костя, мы поговорим в понедельник.
— Вика. — Рита не повысила голос, просто произнесла её имя чуть тверже. — Одну секунду. Это серьёзно? Между вами?
Молчание. Вика смотрела не на Риту, а на Костю. Ждала. И эта секунда ожидания ответила на все вопросы лучше любых слов.
— Ясно, — сказала Рита.
Она отступила в сторону, освобождая проход. Вика вышла из кухни. Через несколько секунд в прихожей зашуршало — надевала туфли, — потом хлопнула входная дверь.
Они остались вдвоём.
Костя встал. Высокий, в домашней футболке, со слегка растрёпанными волосами — он всегда их ерошил, когда нервничал. Рита знала это. Она знала про него всё — или думала, что знала.
— Рита, послушай...
— Сколько? — спросила она.
— Что?
— Сколько времени это продолжается.
Он отвёл взгляд. Посмотрел на стол, на чашки с остывающим кофе.
— Несколько месяцев.
Рита прошла к окну. Встала спиной к нему, смотрела на огни двора — жёлтые фонари, силуэты деревьев, чья-то собака тянула хозяина к подъезду.
— Три? Четыре?
— Пять, — сказал он тихо.
Пять месяцев. Пять месяцев, пока она ездила на работу, готовила ужины, жаловалась ему на сложных клиентов, смотрела с ним кино по субботам, спала рядом — пять месяцев он жил в параллельной жизни, о которой она не подозревала.
— Ты любишь её? — спросила Рита. Голос звучал ровно. Даже странно ровно.
— Рита...
— Ответь.
Долгая пауза.
— Я не знаю, — сказал он наконец.
— Не знаешь. — Она обернулась. — Это честно, по крайней мере.
— Рита, я не хотел, чтобы это произошло. Так вышло. Я не планировал...
— Никто не планирует, — сказала она. — Все так говорят. Никто никогда ничего не планирует. Само собой как-то выходит. Ты пять месяцев наблюдал, как все это происходит само, а я ничего не замечала. Это моя вина или твоя заслуга?
— Это ничья не вина. Это просто...
— Что? — Она подошла ближе. Встала перед ним. — Это просто что, Костя? Жизнь? Судьба? Обстоятельства?
Он смотрел на неё. В глазах — что-то сложное, что она не могла прочитать. Или раньше читала, а сейчас разучилась.
— Я не знаю, что происходит со мной в последнее время, — сказал он. — Мне было... Мне было скучно, Рита. Нам было скучно. Ты же сама чувствовала.
Слово упало как камень.
— Скучно, — повторила она.
— Мы живём как соседи. Ты вечно на работе, я вечно на работе, мы встречаемся за ужином, говорим о делах, смотрим телевизор и ложимся спать. Это разве жизнь?
— Это называется быт. — Рита не узнавала свой голос — слишком тихий, слишком спокойный. — Это называется семья, Костя. Люди так живут.
— Я не хочу так жить!
Он повысил голос впервые за этот разговор. Не крик — просто голос стал громче, резче.
— Я хочу что-то чувствовать. Я хочу просыпаться утром и хотеть просыпаться. Я хочу...
— Ты хочешь острых ощущений, — перебила Рита. — Это называется не «я хочу чувствовать». Это называется банальный кризис среднего возраста, и ты мог бы купить мотоцикл или записаться на курсы альпинизма, но ты выбрал Вику.
— Не надо упрощать.
— А тебе не надо романтизировать измену. — Она сделала шаг назад. — Сколько лет мы вместе?
— Восемь.
— Восемь лет. — Рита произнесла это медленно, пробуя цифру на вес. — Восемь лет, и ты не нашёл способа сказать мне, что тебе скучно? Что ты несчастен? Что тебе что-то нужно? Ты просто пошёл к другой женщине?
Он молчал.
— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, Костя. Я поняла.
Она вышла из кухни. Прошла в спальню, открыла шкаф. Достала сумку — дорожную, с которой ездила в короткие командировки. Начала складывать вещи.
Костя появился в дверях через минуту.
— Что ты делаешь?
— То, что чувствую, — сказала Рита. — Ты же хотел, чтобы мы что-то чувствовали.
— Рита, остановись. Нам нужно поговорить.
— Мы только что поговорили.
— Нет, нормально поговорить. Сесть и разобраться. Я не хочу терять тебя, ты понимаешь?
Она остановилась. Держала в руках свитер — серый, шерстяной, купленный два года назад на распродаже. Подняла глаза на Костю.
— Ты не хочешь терять меня, — произнесла она медленно. — При этом пять месяцев встречаешься с другой женщиной. Ты понимаешь, что это не стыкуется?
— Я понимаю. Я знаю, что я... Что я поступил плохо. Но я хочу исправить.
— Как?
Он развёл руками. Жест беспомощный, неловкий.
— Не знаю. Может, нам стоит поговорить с психологом. Вместе. Разобраться, что пошло не так.
— Что пошло не так, — повторила Рита. — Ты пошёл не так, Костя. Ты сделал выбор. Пять месяцев подряд ты каждый день делал выбор, и сегодня ты бы снова его сделал, если бы я не опоздала на самолёт.
Он не ответил. Это тоже был ответ.
Рита сложила свитер, положила в сумку. Добавила несколько футболок, джинсы, смену нижнего белья. Взяла с тумбочки зарядку, книгу, которую читала перед сном.
— Ты уйдёшь? — спросил Костя. В голосе было что-то похожее на растерянность. Он, кажется, не ожидал, что она будет действовать так быстро.
— Я поеду к маме.
— Сейчас? Уже почти девять.
— Она не спит, — сказала Рита. — Она никогда не спит раньше одиннадцати, ты знаешь.
— Рита. — Он подошёл ближе. — Подожди. Просто подожди. Давай сядем, выпьем чай, поговорим нормально. Я понимаю, что ты сейчас злишься...
— Я не злюсь. — Она застегнула сумку. — Вот что странно. Я думала, что буду кричать. Или плакать. А я просто... собираю вещи.
— Это шок. Это нормально.
— Костя. — Она посмотрела на него. — Перестань объяснять мне, что я чувствую. Ты пять месяцев объяснял себе, что я не чувствую достаточно. Этого хватит.
Она взяла сумку, прошла мимо него в коридор. Сняла с крючка зимний пуховик — уже похолодало, октябрь заканчивался. Надела.
— И что теперь? — спросил он из спальни. Потом вышел следом. — Ты просто уйдёшь, и всё? Восемь лет — и всё?
— Я не знаю, — сказала Рита. И это была правда. Она не знала. — Я не знаю, что будет потом. Сейчас мне нужно уйти отсюда. Завтра я смогу думать. Сегодня — нет.
— Позвони мне хотя бы. Когда доедешь.
Она посмотрела на него. Долгий взгляд — она пыталась прочитать в его лице что-то, что помогло бы ей понять. Почему. Как. Что она пропустила.
— Хорошо, — сказала она наконец.
Взяла сумку, взяла ключи от машины. Большой чемодан с вещами для конференции так и стоял у двери, где она его оставила. Она переступила через него и вышла.
В лифте она позволила себе прислониться к стене и закрыть глаза. Лифт спускался медленно — в этом доме всегда был медленный лифт, они ещё смеялись над этим когда-то, когда только въехали. Три года назад. Они купили эту квартиру, думали, что навсегда.
На улице было холодно. Рита дошла до машины, бросила сумку на заднее сиденье, села за руль. Достала телефон.
Маме написала: «Я еду к тебе. Всё нормально, просто так получилось. Поговорим, когда приеду».
Ответ пришёл через минуту: «Еду, жду. Картошку поставить?»
Рита улыбнулась. Почти против воли.
«Поставь», — написала она.
Она завела машину. Выехала со двора. Дорога до маминого дома занимала двадцать минут — другой конец города, тихий район, пятиэтажки, тополя вдоль улиц. Рита ездила туда каждые две-три недели, иногда чаще. Костя иногда ездил с ней, иногда нет. Мама его любила — или думала, что любит.
На половине дороги Рита поняла, что плачет. Не громко — просто по щекам текли слёзы, и она не замечала этого до момента, пока не пришлось моргнуть. Она не стала останавливаться. Просто ехала и плакала — тихо, почти спокойно.
Пять месяцев. Бельгийский шоколад с вишней. Бежевые туфли на каблуках, тридцать седьмой размер.
Восемь лет.
Мама открыла дверь раньше, чем Рита успела позвонить — наверное, смотрела в окно, увидела машину. Маленькая, в домашнем халате, с телефоном в руке. Посмотрела на дочь — одну секунду, молча — и просто отступила в сторону.
— Заходи.
Рита зашла. Поставила сумку. В квартире пахло едой — мама действительно ставила картошку — и ещё немного лавандой от того порошка, которым она стирала.
— Пальто снимай.
Рита сняла пальто. Мама взяла его, повесила на крючок — аккуратно, расправив плечи. Как делала всегда.
— Иди мой руки. Ужинать будем.
— Мам...
— Сначала поешь, — сказала мама. — Потом расскажешь. На голодный желудок ничего хорошего не придумаешь.
Рита пошла в ванную. Стояла над раковиной, пускала воду — сначала холодную, потом горячую — и смотрела на своё отражение в зеркале. Тридцать четыре года. Тёмные волосы, чуть растрепавшиеся за день. Глаза немного красные. В целом — обычное лицо. Её лицо.
Она вымыла руки. Вернулась на кухню.
Мама уже поставила на стол тарелку с картошкой, хлеб, солёные огурцы в вазочке. Налила чай — крепкий, с сахаром, как Рита любила в детстве.
Они сели.
Рита ела. Мама сидела напротив, пила чай, не торопила.
— Он изменял, — сказала Рита наконец. Просто так, между двумя ложками картошки. — Пять месяцев.
Мама кивнула. Не ахнула, не всплеснула руками. Просто кивнула.
— Ты знала? — спросила Рита.
— Нет. Но не удивилась.
Рита посмотрела на неё.
— Почему?
Мама подумала немного.
— Он всегда был немного... отдельным, — сказала она наконец. — Я не знаю, как объяснить. Когда вы вместе — он рядом, но как-то... краем. Ты понимаешь, о чём я?
— Нет, — сказала Рита. — Я не понимала.
— Ты его любила.
— Любила.
Слово прошедшего времени. Она сама не заметила, как употребила его в прошедшем.
— Что ты будешь делать? — спросила мама.
— Не знаю. — Рита отложила вилку. — Пока ничего. Поживу у тебя несколько дней, если можно.
— Можно, — сказала мама. — Сколько нужно.
— Потом буду думать. Может, квартиру снять. Или... не знаю.
— Не торопись.
— Мам. — Рита посмотрела на неё. — Ты сейчас не скажешь мне, что, может, стоит поговорить с ним? Что восемь лет — это серьёзно? Что нужно попробовать?
Мама помолчала.
— Ты взрослая женщина, — сказала она. — Тебе тридцать четыре года, ты умная и работаешь. Что ты хочешь делать — то и делай.
— Я не знаю, что хочу.
— Это нормально. — Мама встала, подошла к плите. — Ещё картошки?
— Нет. Спасибо.
Мама налила себе ещё чаю, вернулась за стол.
— Рита, — сказала она, и по тону Рита поняла, что сейчас будет что-то важное. — Знаешь, что самое странное в таких ситуациях?
— Что?
— Люди всегда ищут, что они сделали не так. Не заметила, не почувствовала, слишком много работала, мало внимания уделяла. Виноватят себя.
Рита молчала.
— Ты ни в чём не виновата, — сказала мама. — Иногда человек просто такой. И это не твоя работа — сделать его другим.
Рита почувствовала, как что-то в груди чуть отпустило. Совсем чуть-чуть. Но всё же.
— Я не знала, — сказала она.
— Знаю.
— Я правда не замечала. Он... всё было как обычно.
— Значит, он умеет притворяться. Это его способность, не твоя слепота.
Рита кивнула. Взяла чашку, отпила чай — горячий, сладкий.
— Сегодня она там была, — сказала Рита. — Когда я вернулась. Они сидели на кухне.
— Видела её?
— Да.
— Ну и как?
Рита подумала.
— Красивая. Молодая. Лет тридцать, наверное. Длинные ноги.
— Понятно.
— Она смотрела на меня... спокойно. Не испугалась. Не смутилась особенно. Сумку взяла заранее и ушла.
— Привычка, наверное, — сказала мама сухо.
Рита хмыкнула. Неожиданно для себя.
— Может, и привычка.
Они помолчали. За окном шумели деревья — ветер усилился, октябрь делал своё дело.
— Что он говорил? — спросила мама.
— Что ему было скучно. Что мы жили как соседи. Что он хотел чувствовать.
Мама поджала губы — чуть-чуть, едва заметно.
— Скучно ему было.
— Именно.
— Значит, он будет чувствовать с Викой. А когда с Викой тоже станет скучно — найдёт следующую.
— Может быть.
— Не может быть, а так будет, — сказала мама с обычной своей прямотой, без злобы, просто как факт. — Такие люди не меняются, Рита. Им нужна новизна. Когда новизна проходит — они ищут новую новизну.
Рита поставила чашку на стол.
— Мне надо позвонить ему, — сказала она. — Я обещала, что позвоню, когда доеду.
— Звони.
Она достала телефон. Нашла Костин номер. Нажала вызов.
Он ответил сразу — на первом гудке.
— Доехала?
— Да.
Пауза.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально. У мамы.
— Хорошо. — Ещё пауза. — Рита, я хочу...
— Костя. — Она вышла из кухни, прошла в коридор, встала у тёмного окна. — Сейчас не надо. Ладно? Я доехала, я в порядке. Это всё, что тебе нужно знать на сегодня.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Она нажала «завершить». Постояла ещё секунду у окна — смотрела на улицу, на жёлтый свет фонарей, на голые ветки тополей.
Потом вернулась на кухню.
— Позвонила?
— Да.
— Ну и хорошо, — сказала мама. — Тебе постелить в маленькой комнате?
— Да. Спасибо, мам.
— Иди умойся. Я постелю.
Рита пошла в ванную. Умылась — долго, тщательно. Почистила зубы зубной щёткой, которую мама держала в шкафчике специально для неё. Смотрела на своё отражение.
Тридцать четыре года. Умная, работающая, одна. Последнее слово она произнесла внутри себя — тихо, осторожно, как пробуют что-то горячее — и оно не обожгло. Странно. Она думала, что обожжёт.
Маленькая комната — та, что называлась «Ритина», хотя Рита не жила здесь уже двенадцать лет — была всё такой же. Полка с книгами, которые она читала в старших классах. Письменный стол. Постер на стене — чёрно-белый, какой-то французский фильм, она уже не помнила какой. Узкая кровать с белым бельём, поверх которого мама положила ещё плед — шерстяной, тяжёлый, тёплый.
Рита легла. Укрылась. Полежала в темноте, глядя в потолок.
Потом достала телефон и написала организаторам конференции: «Добрый вечер. Я опоздала на рейс из-за непредвиденных обстоятельств. Прошу рассмотреть возможность моего участия в дистанционном формате или перенести доклад». Отправила. Убрала телефон.
Завтра. Завтра она будет думать про конференцию, про квартиру, про то, что дальше. Завтра она, наверное, заплачет как следует — не так, как в машине, а по-настоящему, с ревом и соплями, как она умела в детстве. Мама принесёт чай и не будет ничего говорить, просто сядет рядом, и это будет правильно.
А сегодня — просто сегодня. Плед. Тёплый. Тяжёлый.
За окном шумели тополя.
Рита закрыла глаза.
---
Утром она проснулась в половине восьмого. Несколько секунд лежала, глядя в незнакомый потолок, не понимая, где она. Потом вспомнила.
Встала. В маленькой комнате всегда было прохладно — мама держала там батарею прикрученной, говорила, что иначе пересыхает воздух. Рита накинула плед на плечи, как накидывают пальто, и пошла на кухню.
Мама уже не спала. Сидела за столом с телефоном, что-то читала. Подняла голову, когда Рита вошла.
— Кофе?
— Да, пожалуйста.
Мама встала, включила кофеварку. Рита села. Посмотрела в окно — снаружи было серое, неприветливое утро, тополя стояли совершенно голые, и по асфальту гнало жёлтые листья.
— Звонил, — сказала мама, не оборачиваясь.
— Кто?
— Костя. На мой телефон. Утром, в семь.
Рита помолчала.
— Что сказал?
— Спросил, как ты. Я сказала — спит. Он сказал, что хочет поговорить с тобой, когда ты будешь готова. Я сказала — хорошо.
Кофеварка зашипела, запахло кофе — густо, хорошо.
— Ты не добавила ничего от себя? — спросила Рита.
— Нет.
— Почему? Ты же всегда добавляешь.
Мама поставила перед ней кружку. Большую, белую, с нарисованным котом — Рита помнила эту кружку с детства.
— Я подумала, что это не моя история, — сказала мама. Села напротив. — Это твоя история. Что ты с ней сделаешь — это тоже твоё.
Рита обхватила кружку ладонями. Тепло шло сквозь керамику, приятное, живое.
— Мам, — сказала она. — Ты когда-нибудь думала о папе так? Ну, про измену. Подозревала?
Отец умер шесть лет назад. Сердце, неожиданно, в шестьдесят два. Они с мамой прожили вместе тридцать восемь лет.
Мама немного помолчала.
— Один раз, — сказала она. — Давно. Ты маленькая была.
— Что случилось?
— Ничего. Я спросила его прямо, он сказал — нет. Я решила, что верю.
— А если бы он сказал да?
Мама посмотрела на кружку.
— Не знаю. Тогда — не знаю. Может, осталась бы. Вы с братом маленькие были, квартиры своей не было, работала я тогда мало. Зависела от него.
— А сейчас? Если бы сейчас?
— Сейчас — ушла бы, — сказала мама спокойно. — Без раздумий.
Рита кивнула.
— Я не зависела от Кости, — сказала она. — Финансово. У меня своя работа, свой доход. Юридически квартира наша общая — мы в браке.
— Знаю.
— Но я всё равно чувствую себя... потерявшейся.
— Это потому что восемь лет — это не только деньги и квартира, — сказала мама. — Это привычка. Это кто-то, кто знает, как ты любишь чай. Кто был рядом. Это труднее всего — заново привыкать к тому, что этого нет.
Рита отпила кофе. Крепкий, без сахара — она уже давно пила без сахара, только мама не могла привыкнуть и каждый раз ставила сахарницу на стол.
— Я не буду возвращаться, — сказала Рита.
Мама кивнула.
— Я понимаю.
— Ты не будешь меня отговаривать?
— Нет.
— Совсем?
Мама чуть улыбнулась.
— Совсем. Ты пришла ко мне ночью с сумкой. Если бы ты хотела вернуться — ты бы уже вернулась. Люди, которые хотят вернуться, не берут с собой вещи.
Рита посмотрела на неё.
— Ты умная, мам.
— Я просто старая, — сказала мама. — Это иногда выглядит как мудрость, а на самом деле просто опыт.
---
Она написала Косте после обеда. Коротко: «Давай встретимся в кафе. Не дома. Нужно поговорить про квартиру и про всё остальное». Он ответил через пятнадцать минут: «Когда удобно?» Она написала: «Завтра в час». Он согласился.
Мама ничего не спросила. Просто видела, как Рита убирает телефон, и кивнула — одобрительно или просто так, Рита не разобрала.
В воскресенье вечером позвонила подруга — Катя, с которой они дружили со второго курса института. Рита не рассказывала ей ничего, но Катя как-то почувствовала — или просто позвонила случайно, как иногда бывает.
— Привет. Ты как?
— Нормально, — сказала Рита. Помолчала. — Не нормально, если честно.
— Что случилось?
Рита вышла из маминой комнаты, прошла в прихожую, там было тихо.
— Костя изменял. Я узнала в пятницу.
Катя не ахнула. Просто несколько секунд помолчала.
— Долго?
— Пять месяцев.
— Ты ушла?
— Пока у мамы.
— Правильно. — Катя помолчала ещё. — Слушай, я к тебе приеду. Хочешь?
— Не надо, Кать. Правда.
— Хочу.
— Завтра я встречаюсь с Костей. Послезавтра приедь, ладно? Когда немного осяду.
— Договорились, — сказала Катя. — Ты держишься?
— Как-то держусь.
— Это хорошо. — Пауза. — Рита, я давно хотела сказать... Ты никогда не спрашивала моего мнения о нём, поэтому я молчала. Но если хочешь — скажу сейчас.
— Говори.
— Он всегда был немного холодным. Не по-плохому, он вежливый, всё нормально. Но я всегда чувствовала, что он... как бы не до конца там. Понимаешь?
— Мама то же самое сказала.
— Умная у тебя мама.
— Я ей говорила.
Они поговорили ещё минут двадцать — ни о чём особенном, о работе Кати, о каком-то фильме, который Катя смотрела накануне, о том, что зима в этом году придёт рано. Обычный разговор, и именно это было хорошо — обычный, без слёз, без разбора полётов, просто голос человека, который давно знает тебя и никуда не денется.
---
Кафе называлось «Берёза» и было в трёх кварталах от дома, который они снимали до того, как купили квартиру. Костя предложил бы, наверное, что-нибудь нейтральное, подальше от воспоминаний. Но Рита выбрала «Берёзу» сознательно — потому что там хорошо заваривали чай и потому что она не хотела идти куда-то незнакомое для такого разговора.
Он уже сидел за столиком у окна, когда она вошла. Встал. Движение чуть порывистое, как будто собирался обнять её, но в последний момент остановился.
— Привет.
— Привет, — сказала Рита. Сняла пальто, повесила на спинку стула. Села.
Подошла официантка. Рита заказала чай — травяной, с чабрецом. Костя попросил кофе.
Пока официантка уходила, они молчали. Смотрели в разные стороны — он на улицу, она на меню, которое уже знала наизусть.
— Как ты? — спросил Костя.
— Нормально. Ты хотел поговорить.
— Да. — Он положил руки на стол. Рита заметила, что он не знает, куда их деть — убрал под стол, снова положил. — Я хочу... Мне важно, чтобы ты знала. Я не планировал ничего. С Викой это началось само собой...
— Костя, — остановила его Рита. — Я не хочу слышать про Вику. Ладно?
Он закрыл рот.
— Мне важно другое. Нам нужно поговорить про квартиру. Я сделаю запрос на консультацию к юристу на этой неделе, чтобы понять, как правильно...
— Рита, ты уже думаешь о разводе?
Слово прозвучало в кафе — негромко, но как-то очень весомо. За соседним столиком женщина подняла голову от телефона, потом опустила.
— Я думаю о том, что будет дальше, — сказала Рита. — Это разные вещи. Пока я просто хочу понять, какие у нас есть варианты.
— Один вариант — остаться вместе.
Она посмотрела на него.
— Ты сказал ей, что хочешь остаться?
Пауза. Достаточно долгая.
— Нет.
— Нет?
— Нет. Я позвонил ей в пятницу вечером и сказал, что... что мне нужно разобраться. Что всё сложно.
Рита кивнула. Это тоже было ответом — он не выбрал ни одну сторону. Он хотел разобраться. Это, пожалуй, хуже всего.
— Послушай, — сказала она. — Я думала об этом всё воскресенье. Про восемь лет, про то, что вы говорил. Про скуку.
— Рита...
— Дай мне сказать. — Она подождала. Он умолк. — Может быть, ты прав. Может, нам было скучно. Может, мы превратились в соседей — это бывает, это не катастрофа. Из этого можно было выйти. Поговорить, поехать куда-нибудь, пойти к психологу вместе — всё что угодно. Но ты не пришёл ко мне. Ты пошёл к ней.
— Я не умею говорить про такое.
— Я знаю, — сказала Рита. — И это — тоже часть проблемы. Ты не умеешь, и ты не учился, и ты не пытался. Это не качество, которое само вырастет.
Принесли чай и кофе. Официантка поставила чашки аккуратно, исчезла быстро — может, что-то почувствовала в воздухе за этим столиком.
— Значит, ты не хочешь даже попробовать, — сказал Костя.
Рита обхватила чашку ладонями. Чабрец пах хорошо — терпко, чисто.
— Я не знаю, — сказала она. И это было честно, до конца честно. — Я правда не знаю, Костя. Я не готова дать тебе ответ сейчас. Но я знаю, что мне нужно время. И пространство. Я не могу жить в этой квартире прямо сейчас.
— Я могу уйти. Если хочешь — я уйду, а ты вернёшься.
— Нет. Я побуду у мамы ещё какое-то время. Потом посмотрим.
— Сколько времени тебе нужно?
— Не знаю.
Он смотрел на неё. В его взгляде было что-то, чего Рита не видела давно — или не замечала. Что-то похожее на настоящее беспокойство.
— Я не хочу тебя терять, — сказал он тихо.
— Я слышала это уже. — Она сделала глоток чая. — Но хотеть не терять и хотеть быть вместе — это разные желания. Ты хочешь не терять — это я понимаю. А быть вместе — это работа. Каждый день, без выходных, особенно когда скучно.
Он не ответил.
— Я оплачу свою часть квартиры, пока мы разберёмся, — сказала Рита. — Ипотека делится пополам — как было. Это не изменится, пока мы не примем решение официально.
— Хорошо.
— И ещё одно. — Она подняла на него взгляд. — Если ты продолжаешь встречаться с ней, пока мы разбираемся, — я хочу знать. Не потому что буду контролировать. Просто мне важна честность. Я не хочу снова оказаться в ситуации, когда не знаю.
Долгая пауза.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Честно.
Они допили — она чай, он кофе. Говорили ещё немного — про коммунальные платежи, про то, что нужно забрать из квартиры её вещи в ближайшие дни. Про машины, которые куплены на разные имена и проблем не создадут. Обычные вещи, скучные вещи — то, из чего состоит жизнь, когда она разваливается.
На улице Костя поднял воротник куртки — холодно, ветер.
— Рита, — сказал он.
— Да?
— Я... — Он замолчал. Потом: — Я понимаю, что не имею права просить. Но если ты когда-нибудь захочешь поговорить — просто поговорить — позвони. Ладно?
Она смотрела на него. Восемь лет. Он знал, как она любит чай. Знал, что она боится грозы, хотя никому не признавалась. Знал, что она засыпает, только если в комнате полная темнота. Это всё не исчезало — это было, это существовало, эти восемь лет. Просто теперь они лежали где-то отдельно от него, отдельно от неё, сами по себе.
— Позвоню, — сказала Рита.
Она пошла в сторону маминого дома. Не оглядывалась. Ветер гнал листья по асфальту, под ногами шуршало, небо было низкое, серое, и было, наверное, около нуля градусов, и нужно было думать о том, что звонить юристу, и забирать вещи, и разбираться с конференцией, и снова учиться быть одной.
Всего этого было много.
Но прямо сейчас Рита думала о том, что вечером мама, наверное, снова поставит картошку. И это было хорошо.
Она опоздала на самолёт. В каком-то смысле — повезло.