Мне снился запах свежего хлеба. Настоящего, ржаного, с хрустящей горбушкой. Я уже протягивал к нему руку, когда меня разбудил настойчивый, вибрирующий гул. Я открыл глаза. Тусклый рассветный свет пробивался сквозь грязные шторы. Гул шёл от холодильника. Он работал на износ, будто пытаясь заморозить ад.
Я потянулся к тумбочке за сигаретами, но рука наткнулась на пустую пачку. Чёрт. Вчерашний вечер закончился тем, что я выкурил последнюю сигарету под аккомпанемент бульканья воды в батареях. Я сел на кровати, потирая лицо. Холодильник выл. В этом звуке была какая-то новая, тревожная нота — высокий, тонкий писк, вплетённый в низкое гудение, как крик далекой птицы в шуме метели.
Я встал, босыми ногами ступив на холодный линолеум, и побрёл на кухню. Моя однокомнатная квартира в панельной пятиэтажке на краю Подольска была типичным пристанищем одинокого мужчины за сорок: запустение, пыль и вечный беспорядок. Я Кирилл, бывший водитель-дальнобойщик, а ныне — сторож на заброшенной овощебазе, давно смирился с таким существованием. Мечты кончились вместе с правами, которые отобрали после той роковой аварии. Моей вины там не было, но кто будет разбираться... Теперь мой мир ограничился этой клеткой, работой в ржавом ангаре и редкими визитами к дочери, которая смотрела на меня с жалостью, смешанной с брезгливостью.
Холодильник, старенький, бежевый дрожал всем корпусом. Я дёрнул ручку. Дверь не поддалась. Я потянул сильнее. Снова ничего. Замок? Он никогда не запирался. Я наклонился, присмотрелся. Щель между дверью и корпусом была… замазана. Чем-то тёмным, липким, похожим на запекшийся жир или желе. Я ткнул в неё ногтем. Масса была холодной и упругой.
— Что за хрень? — пробормотал я.
Гул холодильника усилился. Писк стал пронзительнее. Я почувствовал лёгкую вибрацию пола под ногами. Я отошёл и пнул дверь в районе ручки. Раздался глухой удар, но дверь лишь дрогнула. Что-то внутри упало с мягким стуком.
Мне стало по-настоящему не по себе. В холодильнике лежали последние продукты: пачка масла, полбуханки хлеба, банка с грибами, которые я собрал осенью, и немного колбасы. Мой стратегический запас. Без него пришлось бы идти в магазин, а с деньгами была напряжёнка до следующей получки.
Я вернулся через минуту с монтировкой, оставшейся от прежнего хозяина. Вставил тонкий конец в щель и надавил. Деревянная рукоять прогнулась, издав тревожный хруст. Но щель расширилась на миллиметр. Из неё вырвалась струйка ледяного воздуха и запах. Не привычный запах холода и еды. А что-то другое. Сладковато-кислое, тяжёлое, напоминающее забытое мясо, смешанное с запахом влажной земли и… грибов. Именно грибов. Но не свежих, а тех, что уже перезрели и начали разлагаться.
Я нажал изо всех сил. Раздался громкий щелчок, и дверь резко отскочила, ударив меня по руке. Я вскрикнул от неожиданности и боли.
Внутри было темно. Лампочка не загорелась. Люстра на кухне выхватывала из мрака открытую дверцу. И я увидел.
Стенки холодильника изнутри были покрыты толстым слоем той же тёмной, блестящей массы. Она пульсировала. Медленно, лениво, как желе. На ней проступали прожилки, похожие на капилляры. От неё исходил тот самый сладковато-гнилостный запах. Мои продукты исчезли. На полках не было ни масла, ни хлеба. Вместо них лежали странные образования. На верхней полке — что-то, напоминающее по форме и цвету пачку масла, но это было явно живое: поверхность медленно двигалась, а на «торце» пульсировало тёмное пятно, похожее на глаз без зрачка. На средней полке из массы выползали тонкие, белые, нитевидные отростки, обвиваясь вокруг пустой банки из-под грибов. На нижней полке… лежало нечто, напоминающее отрубленную руку, слепленную из фарша и тёмных волокон. Но пальцы на ней медленно шевелились, царапая по стеклянной поверхности.
Я отшатнулся, ударившись спиной о кухонный стол. Монтировка выпала из моих онемевших пальцев и с грохотом упала на пол. Я смотрел на это кошмарное зрелище, не в силах вымолвить ни слова. Холодильник перестал гудеть. Воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим, влажным шуршанием оттуда.
И тогда «рука» на нижней полке развернулась ладонью вверх. На ладони раскрылся… рот. Небольшой, беззубый, с синеватыми, пульсирующими губами. И из него вырвался голос. Скрипучий, едва слышный, словно доносящийся из глубины колодца.
*Голод…*
Я выбежал из кухни, захлопнул дверь и прислонился к ней, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Галлюцинация? Срыв? Отравление грибами? Но я их не ел уже неделю. Или ел? Последние дни были пьяным и голодным пятном.
Я подождал пять минут, потом осторожно приоткрыл дверь. Запах ударил в нос с новой силой. Холодильник стоял открытый. Внутри по-прежнему копошилась эта тёмная, живая масса. Она, казалось, разрослась, заполнила уже больше половины пространства.
Я закрыл дверь. Мне нужно было позвонить. Но кому? В санэпидстанцию? Сказать, что у меня в холодильнике завелась говорящая плесень? Меня бы подняли на смех. А если это и правда какая-то неведомая хворь, паразит? Надо звонить в МЧС. Или… просто сжечь всё.
Я пошёл в комнату, чтобы найти телефон. И увидел, что на столе, рядом с пустой пачкой сигарет, лежал кусок хлеба. Ржаного, с хрустящей горбушкой. Тот самый, из сна. От него исходил невероятный, сводящий с ума аппетитный запах. Слюнки потекли. Я не помнил, чтобы у меня был такой хлеб.
Мой желудок скорчился от спазма голода. Я протянул руку. Остановился. Нет. Это не может быть просто хлеб. Я посмотрел на него пристальнее. Корочка была идеальной, слишком идеальной. Как на картинке. И цвет был чуть более красноватым, чем у обычного ржаного.
Из кухни донеслось шуршание. Я обернулся. Из-под двери медленно выползала тонкая, прозрачная, как слизь, плёнка. Она стелилась по линолеуму, направляясь прямо к моим ногам.
Я вскрикнул, отпрыгнул и схватил со стола зажигалку. Присел и поднёс огонь к этой плёнке. Она моментально съёжилась, издав тихий писк, и отползла назад, под дверь, оставив после себя едва заметный влажный след.
Хлеб на столе вдруг сморщился, как мумия, и почернел. Запах свежести сменился тем же сладковатым смрадом.
Это была ловушка.
***
Предыстория моя была проста, как синяк под глазом. Я родился и вырос в Подольске. После школы — армия, потом, по стопам отца, сел за баранку. Дальнобойщик. Двадцать лет дорог, придорожных кафе, одиноких ночей в кабине и бесконечных километров асфальта. Женился, родилась дочь, Катя. Но дорога и семья — вещи несовместимые. Я пропадал в рейсах по месяцу, а когда возвращался, был чужим в собственном доме. Жена, Люда, терпела семь лет, потом не выдержала. Ушла к другому, более «стабильному». Уехала с Катей в Москву.
Я остался с грузовиком и долгами. А потом случилась та авария. Не я виноват, пьяный лихач вылетел на встречку. И моя машина превратилась в груду металла вместе с его. Он погиб. Я отделался сломанными рёбрами и сотрясением, но комиссия нашла в моей крови следы снотворного. Я принимал его, чтобы уснуть после долгой смены. Права отобрали. Компания, разумеется, меня вышвырнула.
Я вернулся в Подольск, в эту старую квартиру, доставшуюся от родителей. Устроился сторожем. Жизнь свелась к минимализму: работа, магазин, квартира. Я почти не видел Катю. Она выросла, поступила в институт. Приезжала раз в полгода, смотрела на моё запустение с холодной жалостью. Я пытался наладить контакт, но между нами выросла стена — из её успехов и моих провалов. Моей единственной радостью были те редкие вечера, когда я мог позволить себе выпить и закусить чем-то вкусным. Еда стала утешением. И теперь это утешение обернулось против меня.
Я стоял, прислонившись к стене, и думал. Эта… штука в холодильнике. Она питалась моей едой? Или превращала её в себя? И она хотела большего. Она говорила «голод». Она пыталась меня заманить этим хлебом. Она была живой, разумной в каком-то первобытном смысле. Паразитом.
Нужно было её уничтожить. Но как? Огнём? Риск пожара. Выкинуть холодильник на свалку? Но она могла расползтись. Нужна была помощь.
Я позвонил своему единственному другу, бывшему коллеге по автобазе, Сергею. Он работал сейчас сантехником.
— Серёга, привет. Слушай, тут беда.
— Кирилл? Голос какой-то… Ты пьяный?
— Нет, блин, слушай. У меня тут… в холодильнике какая-то хрень завелась. Грибок, плесень какая-то агрессивная. Дверь запечатала. Нужно помочь вытащить и утилизировать. За вознаграждение.
Сергей помолчал.
— Ты определённо пьян. Или под кайфом. Какую ещё плесень?
— Серьёзно! Она… она живая. Шевелится.
— Шевелится, — повторил Сергей безэмоционально. — Ладно. Держись. Я вечером заеду, посмотрю на твою шевелящуюся плесень. Только смотри, чтобы водка была.
Он положил трубку, явно не поверив ни слову. Но согласился. Это было что-то.
До вечера оставалось часов восемь. Я не мог оставаться на кухне. Запах пропитывал всё. Я запер дверь на кухню, заткнул щель под ней тряпками, открыл в комнате окно, несмотря на холод. Затем я взял старый перочинный нож и пошёл в комнату. Нужно было проверить остальные потенциальные источники. Я открыл шкафчик, где хранились запасы крупы и консервов. Всё было в порядке. Консервные банки блестели, пакеты с гречкой и рисом лежали нетронутыми. Я вздохнул с облегчением.
Но когда я повернулся, мой взгляд упал на мусорное ведро. Оно было пустым — я выносил мусор вчера. Но на его дне лежала одна-единственная картофелина. Она была старая, сморщенная, с длинными белыми ростками. Такие я обычно выкидывал. Но эта картофелина… шевелилась. Ростки извивались, как тонкие черви, ощупывая пластиковые стенки ведра. А из подгнившей стороны сочилась тёмная, липкая жидкость.
Я сдержал рвотный позыв. Она была уже здесь. Не только в холодильнике. Она распространялась через пищу. Любую пищу.
Я накрыл ведро крышкой, придавил её тяжёлой банкой. Руки дрожали.
Я сел на кровать и попытался собраться с мыслями. Эта сущность, этот «голод»… она появилась не просто так. Я вспомнил. Неделю назад я принёс с базы несколько коробок со старыми консервами — просроченными уже годами. Начальник сказал выбросить, но я, по старой привычке экономить, забрал себе. Среди них были банки с тушёнкой, сгущёнкой, зелёным горошком. И одна банка без этикетки. Я её открыл. Внутри было что-то тёмное, маслянистое, с грибным запахом. Я подумал, что это испорченные грибы в маринаде, и выкинул содержимое в мусорное ведро. А банку помыл и оставил — вдруг пригодится. Могло ли это быть источником? Споры какой-то адской плесени?
Я вернулся на кухню, стараясь не смотреть на открытый холодильник, и порылся в шкафу, где хранилась тара. Банки стояли чистыми. Все, кроме одной. Той самой, бесцветной. Изнутри она была покрыта едва заметным блестящим налётом. Я взял её пинцетом (нашел в ящике с инструментами) и выбросил в окно, которое выходило в глухой двор. Банка разбилась с тихим звоном.
Но было уже поздно. Зараза пустила корни.
Я просидел в комнате до вечера, прислушиваясь к звукам из-за двери. Иногда слышалось шуршание, тихие щелчки, бульканье. Один раз дверь в кухню дрогнула, будто в неё с той стороны надавили. Я подпер её стулом.
В семь вечера раздался звонок в дверь. Сергей. Я впустил его. Он был плотным, лысеющим мужиком в замасленной куртке, с лицом, на котором привычка ко всему относиться с циничным спокойствием боролась с естественным любопытством.
— Ну, показывай своего монстра, — сказал он, снимая ботинки. — Только предупреждаю, если это просто старая колбаса, я тебе врежу.
— Не колбаса, — мрачно ответил я и повёл его на кухню.
Я открыл дверь. Запах ударил с такой силой, что Сергей отшатнулся, сморщился.
— Боже, Кирилл, что у тебя тут сдохло?
— Ничего не сдохло. Оно живое.
Я показал на холодильник. Сергей подошёл ближе, заглянул внутрь. Его лицо, обычно невозмутимое, стало сначала недоуменным, потом озадаченным, а затем на нём медленно, как восход ужаса, проступило отвращение и страх.
— Это… это что?
— Говорил же. Шевелится.
— Мать твою… — прошептал Сергей. — Это же… это же мясо? Оно… смотрит на меня.
Действительно, «мясо» на верхней полке развернулось своим «глазом» в нашу сторону. Белковое пятно следило за нами.
— Надо это сжечь, — твёрдо сказал Сергей, отходя от холодильника. — Прямо здесь. Бензином.
— Сожжём всю квартиру.
— Тогда выносим на улицу. В пустырь. И там.
— А если оно расползётся по дороге?
Мы стояли и смотрели на пульсирующую массу. Она, казалось, росла на глазах, медленно переливаясь через полки.
— Откуда это? — спросил Сергей.
— Думаю, из одной банки. Просроченной. Я притащил с базы.
— Ну конечно, — с горькой усмешкой сказал Сергей. — Зачем тебе нормальную еду покупать, когда можно жрать какую-то дрянь с помойки. Теперь любуйся.
Он был прав. Моя жадность, мой страх потратить лишнюю копейку привели к этому. Я пытался сэкономить на еде, а в итоге принёс в дом нечто, что хотело сэкономить на мне. Съесть всё, включая меня самого.
— Есть идея, — сказал Сергей. — Мороз. На улице минус десять. Это же органика. Выносим холодильник на балкон, отключаем, и пусть вымерзает. Замёрзнет — станет хрупким, потом выковыряем и сожжём.
Идея была здравая. Балкон был застеклён, но не утеплён. Температура там была почти как на улице.
— Поможешь вынести?
— Придётся. Но, Кирилл, смотри… если эта хрень начнёт вылезать, я драпаю. Сразу.
Мы отключили холодильник от сети. Гул прекратился, но тихое шуршание внутри продолжалось. Мы обмотали его скотчем, чтобы дверь не открылась по дороге. Затем, кряхтя и ругаясь, мы вытащили его из ниши. Он был тяжелее, чем обычно, будто наполненный не воздухом и тленами, а плотной, живой плотью.
Мы потащили его через комнату к балконной двери. Вдруг холодильник дёрнулся. Из-под скотча, в щели у дверцы, выбилась тонкий, тёмный щупальцевидный отросток. Он потянулся к ноге Сергея.
— А-а-а! — закричал Сергей и отпрыгнул, бросая свой край. Холодильник накренился, я едва удержал его.
— Держи, чёрт! — заорал я.
Сергей, бледный, схватил свой край снова. Мы из последних сил втащили холодильник на балкон, поставили его в дальний угол и захлопнули дверь. Я опустил шторку, чтобы не видеть эту штуку.
Мы сидели на кухне, которую теперь предстояло отмывать от следов слизи, и пили чай. Сергей дрожащей рукой раскуривал сигарету.
— Кирилл, это что-то нечистое. Не просто плесень. Оно… разумное было.
— Оно сказало «голод».
— Что?
— Я слышал. Когда первый раз открыл.
Сергей молча затянулся.
— Надо звать спецов. Из лаборатории какой-нибудь. Санэпидемстанцию.
— А они что? Приедут, увидят это… сгорят от страха, или объявят карантин, а нас в изолятор заберут. Или того хуже — решат, что мы это вывели, и посадят за биотерроризм.
Сергей понимающе кивнул. Мы оба были из того поколения, которое не доверяло властям дальше, чем могло бросить.
— Тогда мороз. Надеемся на мороз.
Он ушёл, пообещав зайти завтра. Я остался один. Ночь опустилась на город. Я сидел в комнате, прислушиваясь к балкону. Тишина. Может, холод и правда подействовал?
Я уже начал дремать, когда услышал новый звук. Не с балкона. Из кухни. Тихий, но отчётливый звук — будто кто-то медленно, с наслаждением, жуёт. *Хрям-хрям-хрям.*
Я замер. Звук шёл из-за закрытой дверцы шкафа, где хранились крупы. Я медленно подошёл, взял в руку тяжёлый металлический совок для мусора и открыл дверцу.
На полке лежал открытый пакет с гречкой. Но гречка… двигалась. Зёрна слипались, образуя комья, из которых выползали те же белые нитевидные отростки. Они извивались, как щупальца. А в центре этого шевелящегося кома было углубление. И из него доносился тот самый чавкающий звук. Оно пожирало само себя, но при этом росло.
Я захлопнул дверцу. Мои запасы были заражены. Все. Крупы, возможно, мука, сахар… Всё, что было углеводным, белковым, стало пищей для этой твари.
Я вернулся в комнату. Чувство голода, которое я игнорировал весь день, вдруг нахлынуло с невероятной силой. Спазмы в животе стали такими болезненными, что я согнулся пополам. Это был не просто голод. Это было требование. Призыв.
Я подошёл к балконной двери, приоткрыл шторку. Холодильник стоял в темноте. На его бежевом боку, изнутри, проступало тёмное, расплывчатое пятно. Будто масса внутри пыталась просочиться сквозь металл. И вдруг на этом пятне проступили буквы. Будто кто-то написал изнутри конденсатом. Всего одно слово:
**ПОКОРМИ.**
Я отпрянул. Оно не умерло. Оно требовало еды. И если я не дам ему еды… оно найдёт её само. Во мне.
Я провёл ночь в кошмарах. Мне снилось, что я открываю холодильник, а внутри сидит Катя, моя дочь. Она оборачивается, улыбается, а во рту у неё — не зубы, а зёрна гречки, которые шевелятся. «Папа, я так голодна», — говорит она, и из её глаз стекает тёмный, маслянистый сок.
Я проснулся в холодном поту. Было утро. Я подошёл к балкону. Слово «ПОКОРМИ» всё ещё было видно, но вокруг него появились новые штрихи, как будто тварь внутри билась в истерике. На полу балкона, из-под холодильника, вытекло небольшое пятно тёмной жидкости. Оно замёрзло, образуя причудливый узор, похожий на паутину.
Вдруг зазвонил телефон. Я вздрогнул. Это была Катя.
— Пап? Ты как?
— Катюш… нормально, — я попытался сделать голос бодрым.
— Ты странно звучишь. Ты болен?
— Нет, просто не выспался.
— Слушай, я сегодня хотела заехать. По дороге с учёбы. Мне надо кое-что забрать, старые учебники, если они ещё есть.
— Нет! — вырвалось у меня слишком резко. — То есть… не сегодня. У меня… дезинфекция. Травим тараканов. Всё в пакетах, нельзя заходить.
— Ой, — разочарование в её голосе было явным. — Ну ладно. Тогда в субботу?
— Да, в субботу отлично. Договорились.
Я положил трубку, рука дрожала. Я не мог пустить её сюда. Ни за что.
В течение дня я совершил большую ошибку. Голод становился невыносимым. Я не мог думать ни о чём, кроме еды. Я решил сходить в магазин за хлебом и молоком. Куплю, поем на улице, в дом ничего не понесу.
Магазин был в соседнем доме. Я купил булку хлеба, пакет молока и плитку шоколада. Вышел на улицу, сел на холодную лавочку и начал жадно есть. Хлеб был безвкусным, как вата, но я съел половину булки, запивая молоком. Шоколад показался мне горьким, и я отложил его.
Когда я вернулся, чувство голода не прошло. Оно лишь слегка притупилось, а через час вернулось с новой силой. И с ним вернулось осознание: я покормил не себя. Я покормил *его*. Оно было во мне. Зараза попала в мой организм. Через те самые грибы? Через воздух? Неважно. Оно было внутри. И требовало больше еды.
Я зашёл в ванную, посмотрел в зеркало. Моё лицо было осунувшимся, под глазами — тёмные круги. Я высунул язык. На корне языка, там, где обычно бывает налёт, я увидел крошечные белые точки. Они шевелились.
Я закричал и начал давиться, пытаясь вырвать их. Ничего не вышло.
К вечеру Сергей так и не пришёл. Не отвечал на звонки. Что-то случилось? Может, он тоже заразился? Или просто испугался и решил держаться подальше.
Я остался один на один с растущим внутри чудовищем. Я чувствовал, как оно движется у меня в животе, как будто что-то переваривает. Но я же ничего не ел после того хлеба!
Я включил телевизор, чтобы заглушить собственные мысли. Шла какая-то кулинарная передача. Повар с улыбкой помешивал соус. Вид еды вызвал у меня такую волну голода и тошноты одновременно, что я выключил телевизор.
Наступила ночь. Я не мог уснуть. В животе урчало, бурлило. Я встал, чтобы попить воды. На кухне, в свете уличного фонаря, я увидел, что шкаф, где раньше лежали крупы, приоткрыт. Из щели выползали длинные, тонкие, как спагетти, белые щупальца. Они медленно тянулись к мусорному ведру, где лежала та самая картофелина.
Я схватил банку с хлоркой, которая стояла под раковиной, и вылил на щупальца. Они зашипели, съёжились и отползли назад. Но я знал — это временно.
Я вернулся в комнату и сел на кровать. И тут я почувствовал вкус во рту. Сладкий, молочный вкус. Вкус того шоколада, который я не доел. Я посмотрел на стол. Обёртка лежала пустая. Шоколада не было.
Я его съел? Во сне? Или это съели за меня?
Паника переросла в тихое, ясное безумие. Я понял правила игры. Это существо — гипертрофированный, разумный голод. Оно питалось любой органикой. И оно росло. Сначала в холодильнике, потом в продуктах, теперь во мне. Оно хотело стать мной. Заменить меня изнутри. Оно уже говорило моим голосом в моей голове, диктуя желания. «Покорми» — это было не про холодильник. Это было про меня. «Покорми меня. Позволь мне стать сильнее».
Я не мог пойти к врачам. Они нашли бы у меня в желудке и кишечнике нечто необъяснимое. Меня разрезали бы, как лягушку. Или оно, почувствовав угрозу, могло бы вырваться наружу через меня, убив в процессе.
Я был в ловушке. Но ловушке, у которой, возможно, был ключ. Оно было уязвимо. Боялось хлорки. Боялось огня. Боялось холода. Значит, было биологическим. Его можно было убить. Но как убить то, что уже внутри?
Пришла идея. Безумная, смертельно опасная. Но другой не было. Если это был паразит, питающийся мной, то он зависел от моего организма. От его тепла, его химии. Что, если изменить эту химию? Сделать среду внутри него — то есть внутри меня — невыносимой?
Я вспомнил, как в детстве, в деревне, травили глистов у щенка, давая ему чеснок. Но это было слабо. Нужно было что-то радикальное. Что-то ядовитое для биологической массы, но что мог бы пережить я, если бы доза была точной.
Я пошёл в ванную, открыл аптечку. Там было немного: йод, перекись, активированный уголь, пачка какого-то старого антибиотика, обезболивающие. Йод? Ядовит. Но убьёт ли он эту тварь, не убив мой желудок? Слишком рискованно.
Я вернулся на кухню, думая. И увидел бутылку с уксусной эссенцией. 70%. Её я использовал для очистки чайника от накипи. Это была кислота. Сильная кислота. Она должна была выжечь всё живое.
План кристаллизовался в голове, холодный и чёткий. Я не буду это пить. Это самоубийство. Но я мог создать враждебную среду. Голодная тварь хочет есть. Она ест то, что ем я. Значит, нужно есть то, что для неё яд. Но как заставить себя есть уксус? Невозможно.
А если… если не есть. Если уморить её голодом? Но она, судя по всему, питалась мной. Моими тканями. Она бы просто съела меня изнутри, пока я буду голодать. Тупик.
Я сел на стул, опустив голову на руки. Отчаяние накрывало с головой.
И тут я услышал голос. Не в ушах. Внутри черепа. Тихий, шелестящий, но абсолютно ясный.
*Тепло… Холодно… Голодно… Дай погреть… Дай поесть…*
Это было оно. Оно училось говорить, используя мои нейронные пути, мои воспоминания о словах.
— Убирайся, — прошептал я.
*Не уйду… Мы — одно… Ты — дом… Я — жилец… Дай поесть…*
В животе скрутило спазмом такой силы, что я свалился со стула на пол. Боль была невыносимой, как будто мне вырывают внутренности крюком. Я катался по линолеуму, сдерживая крик.
— Ладно! Ладно! Я дам! — закричал я.
Боль мгновенно стихла, сменившись тем же мучительным, пустым чувством голода.
Я поднялся, шатаясь. Что я мог дать? У меня не было еды. Вся еда была заражена или превратилась в часть этого существа.
Мой взгляд упал на мои руки. Плоть. Свежая плоть.
Нет. Я не мог.
Но голос внутри настаивал: *Поесть… нужно поесть… или будет больно…*
Я посмотрел на плиту. Газ. Я мог включить газ и уснуть. Всё кончится. Но это было бы поражение. И кроме того… а если эта тварь выживет в газовой атмосфере? А если она выползет из моего мёртвого тела и найдёт новую жертву? Катю? Сергея? Соседей?
Нет. Я должен был бороться. До конца.
И тут меня осенило. Ловушка. Я создам для неё ловушку внутри себя. Приманку. И отраву.
Я взял стакан, налил в него воды. Затем взял бутылку с уксусной эссенцией. В другой стакан я высыпал всю пачку активированного угля, растолок его и смешал с водой, получив густую чёрную взвесь. Уголь — абсорбент. Он впитает часть кислоты, возможно, защитит мой желудок. Это была тонкая грань между лечением и самоубийством.
Я стоял перед двумя стаканами: с водой и с углём. План был таков: выпить уголь, потом выпить разведённую эссенцию. Уголь должен был смягчить удар. Кислота должна была выжечь всё в желудке, включая тварь. Это могло убить и меня, но шанс был.
Я поднёс стакан с углём ко рту. Чёрная, безвкусная жижа. Я залпом выпил. Потом взял бутылку с эссенцией. Рука дрожала. Разбавлять? Нет, не было времени. Нужна концентрация. Я отмерил глоток, примерно 50 мл. Это было много. Очень много.
*Что делаешь?* — голос внутри зазвучал тревожно.
— Кормлю тебя, — хрипло ответил я и поднёс бутылку ко рту.
Резкий, удушливый запах ударил в нос. Я зажмурился и сделал глоток.
Огонь. Мгновенный, всепоглощающий огонь пронзил горло, пищевод, ударил в желудок. Я упал на колени, схватившись за живот. Мир померк. Я чувствовал, как кислота прожигает мне внутренности. Но вместе с болью пришло и другое чувство — дикое, неистовое движение внутри. Тварь поняла, что её травят. Она забилась в агонии.
Живот вздулся, будто я был беременной женщиной. Под кожей что-то бугрилось, перекатывалось. Боль стала адской. Я кричал, но звук не выходил из обожжённого горла. Я полз по полу, пытаясь добраться до телефона, чтобы вызвать скорую, но не смог.
Из моего рта хлынула пена. Сначала белая, потом чёрная от угля, а потом… с кровавыми прожилками и мелкими белыми червячками, которые судорожно извивались и замирали.
А после - я потерял сознание.
***
Я очнулся в больнице. Белый потолок, капельница, тихий гул аппаратуры. Горло болело невыносимо, каждый глоток воздуха был похож на глоток битого стекла.
Ко мне подошла врач, женщина лет пятидесяти с усталым, но добрым лицом.
— Ну, вы нас сильно напугали, — сказала она. — Ожог пищевода, желудка. Интоксикация. Что вы такое выпили?
— Уксус… — прохрипел я. — Случайно.
— Случайно целый глоток эссенции? — она покачала головой. — Ладно, не буду допытываться. Главное — живы. И странное дело… — она понизила голос. — При промывании желудка мы обнаружили… необычные включения. Похожие на грибной мицелий, но какой-то аномальный. Отправили на анализ. Ничего опасного не нашли, но… вы точно не ели что-то странное? Грибы, может, старые?
— Ел, — честно признался я.
— Ну вот. Больше не ешьте. Отдыхайте.
Меня выписали через две недели. Пищевод был повреждён, пришлось сесть на строгую диету: каши, пюре, ничего острого, кислого, твёрдого. Я вернулся в свою квартиру. Она была пустой и чистой. Пока я был в больнице, Сергей, оказалось, приходил. Он не заболел, просто сломал телефон. Увидев бардак и пустой холодильник на балконе (тот, кстати, был пуст — масса внутри, видимо, замёрзла и рассыпалась в пыль, когда его отогрели), он решил помочь. Выбросил все старые продукты, отмыл квартиру с хлоркой. Я ему был безумно благодарен.
Я выбросил тот злополучный холодильник. Купил маленький, новый. Завёл строгое правило: никаких просроченных продуктов, никакой еды «на всякий случай». Я ем мало, тщательно пережёвывая, и прислушиваюсь к каждому сигналу тела.
Иногда, особенно ночью, мне кажется, что в животе что-то шевелится. Но это, наверное, нервное. Или шрамы. Врач сказал, что могут быть спайки.
Катя приезжает теперь чаще. Видимо, мой «несчастный случай» её напугал и разжалобил. Мы разговариваем. Не так, как раньше.
Я больше не экономлю на еде. Я научился ценить сам процесс: свежий хлеб, хороший сыр, чашка нормального кофе. Это не просто питание. Это утверждение жизни. Моей жизни.
Я победил. Ценой сожжённого желудка и вечной диеты, но победил. Голод, который жил во мне, был уничтожен. Настоящий, физический голод я теперь уважаю, но не боюсь.
Иногда, проходя мимо мусорных контейнеров, я вижу выброшенные пакеты с продуктами. И мне кажется, что в них что-то шевелится. Но я просто прохожу мимо. У меня своя еда. Дома. На чистой тарелке.
Я жив. И я сыт. По-настоящему сыт. И это — главное.