Маму хоронили под мелким противным дождём. С неба сыпалась какая-то водяная пыль, и от этого всё вокруг казалось серым и размытым – и лица людей, и старые кресты, и даже цветы, которые я купила на последние деньги. Я стояла у края могилы и смотрела, как гроб медленно опускают в сырую землю. В голове было пусто, только стучало в висках.
Рядом кто-то всхлипывал. Тётя Галя, моя родная тётя, сестра матери, заливалась слезами громко, на всю округу. Она прижимала к лицу мокрый платок и причитала:
– Ой, сестричка моя, кровиночка! На кого ж ты нас покинула! Ой, горе-то какое!
Я покосилась на неё. Глаза у тёти Гали были сухие, хоть бы одна слеза. Она поглядывала по сторонам – кто на неё смотрит, достаточно ли она убивается. Рядом мялся дядя Витя, её муж, низенький, вечно пьяный мужичок с красным носом. Он переминался с ноги на ногу и зябко кутался в старый плащ.
Когда гроб засыпали, народ стал расходиться. Я пригласила всех на поминки к себе домой, в мамину квартиру. Мама жила одна, я приезжала к ней часто, но последние полгода она болела, и я практически переселилась к ней. Тётя Галя за это время появилась всего раза три, и то на полчаса. Всё ссылалась на занятость.
Дома я накрыла стол: кутья, блины, компот. Люди потихоньку заходили, садились. Тётя Галя вошла последней, шумно разделась в прихожей, прошла в комнату и сразу уселась на самое лучшее место – в мамино кресло.
– Садись, Катя, с нами, – кивнула мне соседка тётя Клава, которая помогала мне с организацией похорон. Она единственная из всех по-настоящему поддерживала меня последние дни.
Я присела с краю стола. Есть не хотелось. Я смотрела на мамины вещи, на её швейную машинку в углу, на вышитые салфеточки – всё это было такое родное, и от этого боль сжимала сердце ещё сильнее.
За столом говорили о чём-то своём, вспоминали маму добрыми словами. Тётя Галя громче всех рассказывала, как они в детстве с мамой собирали грибы. Врала она безбожно – мама рассказывала, что Галя никогда не любила лес, она в кустах сидела, пока мама корзины полные носила.
Когда поминки закончились, народ стал расходиться. Тётя Галя задержалась. Она подошла ко мне, когда я мыла посуду на кухне, и встала в дверях, сложив руки на груди.
– Ну что, Катерина, – начала она без предисловий. – Домой поедешь или тут останешься?
Я обернулась.
– Не знаю пока, тёть Галь. Надо вещи разобрать, документы.
– А с дачей что? – Глаза у неё стали колючие, как у хорька.
– С какой дачей? – не поняла я.
– С маминой дачей. В садоводстве, за городом. Ты ж знаешь, я там каждую травинку поливала, каждый кустик сажала. Мать твоя мне обещала эту дачу. Мы и дарственную уже хотели оформлять, да не успели, болезнь подкосила.
Я опешила. Какая дарственная? Мама ни слова не говорила про дачу. Она вообще не любила обсуждать имущественные вопросы, всегда говорила: «Всё тебе, дочка, всё твоё».
– Тёть Галь, мама ничего мне не говорила про дарственную. Дача всегда считалась маминой, она туда ездила каждое лето, я помогала ей с огородом.
– Ну мало ли что она тебе не говорила! – голос тёти Гали стал резким. – Ты там появлялась раз в году, а я всё лето там торчала, полола, поливала. И деньги вкладывала: новый забор, теплица – это всё я ставила. Так что дача, можно сказать, моя.
– Тётя Галя, давайте не будем сейчас, – устало сказала я. – Только маму похоронили. Потом поговорим.
– А чего потом? Потом поздно будет! – она повысила голос. – Ты, Катя, не думай, что я так просто отступлюсь. Справедливость должна восторжествовать. У тебя вон квартира остаётся, а мне хоть что-то за мои труды.
Тут из комнаты вышла тётя Клава, которая помогала убирать со стола. Она услышала этот разговор и покачала головой.
– Галина, оставь девчонку в покое. Человек в горе, а ты с претензиями лезешь.
– А тебя не спросили, Клава! – огрызнулась тётя Галя. – Сиди уж в своей норе.
Тётя Клава только вздохнула и пошла на кухню с тарелками. Я чувствовала, как внутри закипает злость, но сил на скандал не было. Я просто молчала.
Галина Ивановна ещё постояла, сверля меня взглядом, потом фыркнула и ушла, громко хлопнув дверью.
Два дня я разбирала мамины вещи в квартире. На дачу решила съездить в выходные – проверить, всё ли в порядке, закрыть сезон. Участок находился в получасе езды на электричке. Мама любила это место: старый деревянный домик, яблони, кусты смородины. Я приехала утром, открыла замок на калитке и зашла. Всё было как всегда: тихо, пахло прелыми листьями, на крыльце стояли пустые вёдра. Я обошла дом, заглянула в сарай – инструменты на месте, лопаты, грабли. Вроде всё нормально.
Вечером я решила переночевать, чтобы завтра с утра перекопать пару грядок под зиму. Затопила печку, сварила чай, сидела на веранде, смотрела на закат. Думала о маме, о том, как мы здесь с ней сидели, пили чай с вареньем. На глаза навернулись слёзы.
Ночью я проснулась от какого-то шороха. Сначала подумала – мышь. Но звук доносился с веранды. Кто-то возился там, скребся. Я замерла, прислушиваясь. Потом тихо встала, накинула халат, взяла в руки тяжёлый фонарик и на цыпочках подошла к двери.
Дверь на веранду была приоткрыта. Я толкнула её и включила фонарик. Луч света выхватил фигуру, склонившуюся над маминым старым сундуком. В первое мгновение я не поверила своим глазам – это была тётя Галя. Она стояла на коленях, открыв сундук, и вытаскивала оттуда мамино бельё – простыни, наволочки, вышитые мамой полотенца.
– Тётя Галя?! – выдохнула я.
Она вздрогнула, обернулась. В свете фонарика её лицо казалось перекошенным, злым.
– А, Катька, – сказала она, даже не пытаясь оправдываться. – Не спится? А я вот решила добро прибрать, пока ты тут дрыхнешь. Всё равно пропадёт ни за грош. Кому оно надо, старьё это.
– Какое старьё?! Это мамины вещи! Положите всё обратно! – я шагнула к ней, чувствуя, как дрожит голос.
– Не ори, – огрызнулась Галина Ивановна. – Я сестра ей, имею право на память. А ты тут никто, выскочка. Мать тебя тридцать лет растила, а ты и спасибо не сказала.
– Я сказала! Я за ней ухаживала, когда она болела, а вы и не появлялись! – крикнула я. – Положите немедленно!
Я подскочила к сундуку и схватилась за край простыни, которую тётя тянула на себя. Мы замерли, глядя друг на друга. Её глаза сверкали ненавистью. В этот момент я почувствовала такую злость, какой никогда в жизни не испытывала. Всё, что накопилось за последние дни – боль утраты, её наглость на поминках, её слова про дачу, – всё выплеснулось наружу.
Я рванула простыню на себя, вырывая её из рук тёти Гали. Она не ожидала такого напора, пошатнулась и чуть не упала.
– Вон с моего участка, Галина Ивановна! – заорала я во весь голос. – Вон отсюда! И ключи на стол положите, немедленно!
Она выпрямилась, лицо пошло красными пятнами.
– Ты что, с ума сошла? Да я тебя в суд подам! Ты кто такая, чтобы меня выгонять?
– Я – дочь! А вы – никто! Мама не оставляла вам никакой дачи! И если вы сейчас же не уйдёте, я полицию вызову! – я тряслась от ярости, но голос звучал твёрдо.
Секунду мы смотрели друг на друга. Потом тётя Галя плюнула мне под ноги, выхватила из кармана связку ключей (надо же, у неё были ключи от дачи!) и швырнула их на пол.
– Подавись, – процедила она. – Но ты ещё пожалеешь, Катерина. Я своего добьюсь. Участок этот всё равно мой будет.
Она выскочила с веранды, я слышала, как хлопнула калитка, как зашуршали шины её старой машины. Я стояла посреди веранды, сжимая в руках мамину простыню, и меня колотило как в лихорадке. Потом я опустилась на пол и разрыдалась.
Утром я нашла на крыльце соседку тётю Клаву. Она жила через два участка и всегда всё знала.
– Катенька, я слышала, у тебя ночью шум был? – спросила она, участливо заглядывая мне в лицо.
– Тётя Клава, Галина приезжала. В сундук мамин залезла, вещи хотела украсть, – выдохнула я.
Тётя Клава всплеснула руками.
– Ох, бессовестная! А я, грешным делом, подумала, что она за вещами приехала. Видела я её машину вечером, да не придала значения. Ты гляди, Катерина, она теперь не отстанет. У неё план давно на этот участок. Ещё при маме твоей она всё наезжала: продай да продай, или отдай мне. А мама твоя держалась, не уступала. Теперь на тебя насела.
– Что же мне делать? – растерянно спросила я.
– Документы проверь. У мамы, поди, есть на дачу свидетельство. И заявление напиши в правление, чтоб ключи сменить. А с Галькой будь настороже, – посоветовала тётя Клава.
Я кивнула. Надо было ехать в город, искать документы. Чувство тревоги не отпускало. Я понимала: это только начало.
Глава 2. Родственная забота
Из садоводства я уехала в тот же день. Трясущимися руками собрала вещи, проверила, закрыла новый замок на калитке. Старый замок, ключи от которого были у тёти Гали, я выбросила в мусорный бак на остановке. Всю дорогу в электричке меня не отпускала дрожь. В голове крутилась одна мысль: как она могла? Ночью, тайком, лезть в мамин сундук.
Дома я первым делом бросилась к маминому письменному столу. Я знала, что мама хранила все документы в нижнем ящике, под старыми альбомами с фотографиями. Я выдвинула ящик, вытряхнула содержимое на пол. Паспорт, медицинские карты, старые квитанции, трудовые книжки – всё это лежало ворохом. И среди бумаг я нашла то, что искала: зелёную папку. В ней лежало свидетельство о праве собственности на дачный участок, выданное ещё в девяностых годах, договор купли-продажи, членская книжка садовода. Всё было оформлено на маму. Никаких других бумаг, никаких доверенностей или дарственных на имя тёти Гали не было и в помине.
Я выдохнула. По крайней мере, юридически дача принадлежала маме, а значит, мне, как единственной наследнице первой очереди. Но спокойнее на душе не стало. Я вспомнила злые глаза тёти Гали и её слова: «Ты ещё пожалеешь».
Два дня я провела в городе, разбирая мамины вещи в квартире, оформляя документы у нотариуса. Но в пятницу вечером меня потянуло на дачу. Не могла я сидеть в душной квартире, хотелось воздуха, тишины, хотелось быть там, где всё напоминало о маме. Я решила, что поеду на все выходные, приведу участок в порядок, укрою розы на зиму, как мама учила.
В субботу утром я уже была на месте. Денёк выдался солнечный, но прохладный. Я затопила печку, вскипятила чай и вышла на крыльцо с кружкой. Вокруг было тихо, только птицы перекликались в лесу. Я почти успокоилась, решила, что тот ночной кошмар остался позади.
Ближе к обеду я услышала шум машины. Редкие машины здесь были наперечёт. Я выглянула за калитку. По грунтовой дороге, подпрыгивая на ухабах, полз старый отцовский «Москвич», который давно уже числился за дядей Витей. Сердце ёкнуло. Машина остановилась прямо напротив моего участка. Дверца открылась, и из неё вылез дядя Витя.
Он был в том же старом плаще, что и на похоронах, небритый, с красными от недосыпа глазами. Из машины он вытащил потрёпанную спортивную сумку и зашагал к калитке.
– Здорово, племянница, – сказал он, подходя. – А я к тебе.
Я растерялась.
– Дядя Витя? Вы зачем?
– Так Галя послала. Говорит, ты тут одна, хозяйство большое, помощь нужна. А я как раз свободен, вот и приехал подсобить, – он говорил это, не глядя мне в глаза, и переминался с ноги на ногу.
Я сразу почувствовала неладное. Дядя Витя никогда не отличался трудолюбием. Всю жизнь проработал на заводе, откуда его выгнали за пьянку, и с тех пор перебивался случайными заработками, а больше сидел на шее у тёти Гали. И вдруг такая забота.
– Дядь Вить, спасибо, конечно, но я сама справлюсь, – осторожно сказала я.
– Да ладно тебе, Кать! – он уже просовывал руку в калитку, нажимая на щеколду. – Я ненадолго. Помогу по-быстрому и уеду. А то Галька меня со свету сживёт, если не помогу. У неё характер, сама знаешь.
Он говорил это с такой жалобной интонацией, что у меня на секунду дрогнуло сердце. Я знала, что тётя Галя его пилит постоянно, а он безвольный, поддакивает. Вспомнила, как мама жалела его: «Витька-то мужик неплохой, да слабохарактерный. Галька из него верёвки вьёт».
– Ладно, проходите, – нехотя сказала я. – Но у меня тут дел немного. Перекусить хотите?
– А чего не выпить? – оживился он. – У тебя есть что?
– Выпить нет. Чай есть, – сухо ответила я.
– Ну давай чай, – сник он.
Мы прошли в дом. Дядя Витя огляделся, хмыкнул.
– А ничего тут мать твоя устроилась. Домик крепкий. Участок добрый. Галька всё мечтает такой же отхватить.
Я промолчала. Налила ему чаю, поставила на стол хлеб с вареньем. Он пил чай, громко прихлёбывая, и всё время поглядывал в окно на сарай.
– Ты, это, Кать, я во времянке перекантуюсь, если можно. А то в город возвращаться далеко, а у тебя тут место есть, я гляжу.
– Во времянке? – переспросила я. – Так там холодно уже, не топлено.
– А я привычный. У меня спальник есть. Я ж не для себя прошу – для помощи. Завтра с утречка встану, перекопаю тебе грядки.
Мне это совсем не нравилось. Но как отказать? Человек приехал, обещает помочь. И родственник всё-таки.
– Ну, если ненадолго, то ладно, – сдалась я. – Только во времянке надо прибраться.
– Да я сам! – он вскочил, схватил сумку и вышел.
Я смотрела ему вслед и чувствовала, что совершаю ошибку. Но что именно не так, понять не могла.
День прошёл спокойно. Дядя Витя и правда взял лопату и час ковырялся в огороде, перекопал небольшую грядку. Потом сказал, что устал, и ушёл во времянку «отдыхать». К вечеру оттуда потянуло сигаретным дымом. Я слышала, как он кашлял и сморкался.
Утром я проснулась от громких голосов. Вышла на крыльцо и обомлела: на участке стояла тётя Галя. Она была в яркой спортивной куртке, с огромной сумкой в руках. Рядом топтался дядя Витя, виновато глядя в землю.
– А вот и наша хозяюшка проснулась! – сладким голосом пропела Галина Ивановна, увидев меня. – Доброе утро, Катенька! А я продукты привезла. Думаю, чем вам тут питаться? Одними макаронами? Вот и курочку взяла, и колбаски, и молочка.
Она говорила это и уже шла к дому. Я стояла как вкопанная.
– Тётя Галя, зачем вы приехали? – спросила я, стараясь говорить спокойно.
– Как зачем? Помогать! Муж у меня тут старается, надрывается, а я что, дома сидеть буду? Решила тоже внести лепту. Помогу тебе с консервацией, банки привезла, смотри, сколько! – она вытащила из сумки три трёхлитровые банки. – Будем огурчики солить, пока сезон не отошёл.
Я смотрела на неё и не верила своим глазам. Неделю назад она орала на меня, бросала ключи в лицо, а теперь стоит и улыбается, как ни в чём не бывало.
– Спасибо, но у меня всё есть, – сухо ответила я.
– Да что ты, Катя, какая ты неблагодарная! Я ж от чистого сердца! – Галина обиженно поджала губы и, не дожидаясь приглашения, пошла в дом.
Я последовала за ней. Она уже хозяйничала на кухне, выкладывая продукты в холодильник, прямо поверх моих запасов.
– Тётя Галя, не надо, у меня мало места, – попыталась я остановить её.
– Ничего, поместится, – отмахнулась она. – Ты лучше скажи, где у тебя тазик для засолки?
День превратился в кошмар. Галина командовала, дядя Витя бегал по её указаниям, а я чувствовала себя лишней на собственном участке. Они заняли весь стол на веранде, Галина резала огурцы и громко рассказывала, какая она замечательная хозяйка.
К обеду я не выдержала и ушла в огород, к кустам смородины. Надо было обрезать старые ветки. Через полчаса я услышала за спиной шаги. Это была тётя Клава.
– Катюша, а я к тебе, – шепнула она, оглядываясь. – Что это у тебя за нашествие?
Я горько усмехнулась.
– Сами приехали, тёть Клав. Помогать.
– Помогать? – тётя Клава покачала головой. – Я эту «помощь» знаю. Ты гляди, Катерина, они участок-то под себя стряпают. Витьку она не просто так сюда заслала. Видишь, он тут уже освоился? А если он здесь пропишется? Времянка-то чья? Ваша. Поживёт месяц-другой, и всё, пиши пропало. Потом через суд доказывай, что он тут не жилец.
Я похолодела.
– Как пропишется? У него же есть где жить, в городе.
– А Галька его выгонит, он сюда и переберётся. Я такие схемы знаю. У неё седьмая вода на киселе, а туда же – на дачу претендует. Ты документы-то нашла?
– Нашла. Всё на маму.
– Ну и хорошо. Но ты всё равно будь начеку. И смотри, чтобы они тут не хозяйничали, как у себя дома.
Я кивнула. Тётя Клава ушла, а я вернулась к дому с тяжёлым сердцем.
Вечером, когда стемнело, Галина собралась уезжать. Она подошла ко мне, вытирая руки о фартук.
– Я завтра опять приеду, Катюша. Надо доделать. А Витя пусть пока тут побудет, доглядит за хозяйством. А то ты одна, не дай бог что случится.
– Не надо, тётя Галя. Я сама. И дяде Вите тут незачем оставаться, – твёрдо сказала я.
Галина скривилась.
– Ой, смотри, Катя, как бы тебе одной плохо не стало. Мы ж помочь хотим, а ты нос воротишь. – Она села в машину и уехала.
Дядя Витя остался. Он сидел на скамейке у времянки, курил и смотрел куда-то в темноту. Я подошла к нему.
– Дядь Вить, а зачем вы здесь? Честно?
Он вздохнул, помялся.
– Да понимаешь, Кать, закрутилось всё. Галька сказала: езжай и живи. Она меня из дома выгнала. Говорит, пока дачу не отвоюешь, не возвращайся. А мне деваться некуда. Ты уж не гони меня, а? Я тихо буду, место мне не жалко?
Я смотрела на него и чувствовала смесь жалости и злости. Жалко было этого спившегося мужика, которым командует жена. Но злость брала верх: они использовали его как таран.
– Ночуйте сегодня, а завтра поедете в город, – сказала я. – Я вас не гоню, но и не оставлю тут жить. Это мой участок.
Он только вздохнул и затянулся сигаретой.
Ночью я не спала. Ворочалась, прислушивалась к звукам. Где-то за стеной времянки слышались шаги, потом стук. Я решила, что показалось.
Утром, когда я вышла на улицу, дядя Витя уже сидел на крыльце с кружкой. Он выглядел ещё хуже, чем вчера.
– Кать, а у тебя инструменты где? – спросил он. – Мне бы шуруповёрт, там дверца во времянке покосилась, подправить надо.
– В сарае, на полке, – ответила я и пошла умываться.
Через час я решила проверить, чем он занят. Подошла к сараю – дверь открыта. Заглянула. На полке, где ещё вчера лежал дорогой электрический лобзик и шуруповёрт, оставшиеся от отчима, было пусто. Только пыль.
Я выбежала из сарая.
– Дядь Витя! Где инструменты?
Он сидел на скамейке, даже не обернулся.
– А я почём знаю? Не брал я ничего.
– Как не брали? Вы же спросили, где шуруповёрт!
– Ну спросил. Зашёл, посмотрел, не нашёл. Там и не было ничего. Пусто.
Я подбежала к нему.
– Врёте! Всё там было! Вы взяли!
Он встал, лицо стало злым, но глаза бегали.
– Ты, Катька, полегче. Я не брал. Может, сама куда дела, а на меня врёшь.
В этот момент за калиткой раздался сигнал машины. Я обернулась. Подъезжала тётя Галя.
Глава 3. Юридический ад
Машина тёти Гали остановилась у калитки. Она вышла, сияющая, с новой сумкой, но, увидев наши лица, сразу изменилась в лице.
– Чего вы тут стоите как в воду опущенные? – спросила она, подходя. – Витя, ты чего такой кислый?
Я не дала ему ответить.
– Тётя Галя, дядя Витя украл инструменты. Электрический лобзик и шуруповёрт. Они лежали в сарае, а теперь их нет. Он спрашивал меня про шуруповёрт, а теперь говорит, что ничего не брал.
Галина Ивановна посмотрела на мужа. Тот отвёл глаза и заёрзал на скамейке.
– Витя, – голос у неё стал вкрадчиво-опасным. – Ты брал?
– Да не брал я, Галь, – забубнил он. – Чего она врёт? Придумывает всё. Нет там никаких инструментов.
– Как это нет? – я повысила голос. – Я своими глазами видела их три дня назад! Мама их берегла, они почти новые!
Галина перевела взгляд на меня. Глаза её стали холодными, как у змеи.
– Слышь, Катя, ты моему мужику не шей то, чего не было. Витя, конечно, выпить не дурак, но не вор. А ты, видать, сама инструменты куда-то дела, а теперь хочешь на нас повесить. Может, продала уже? Или подарила кому?
У меня перехватило дыхание от такой наглости.
– Я продала? Зачем они мне? Это память об отчиме!
– А кто тебя знает, – пожала плечами Галина. – Молодая, деньги нужны. Вон, на похороны, поди, много потратила. Вот и толкнула по дешёвке.
– Да как вы смеете!
– А ты не ори на меня! – рявкнула Галина. – Я старше, меня уважать надо! И вообще, мы сюда приехали помогать, а ты скандалы устраиваешь. Не нравится – мы уедем. Только потом не зови, когда одной тяжко станет.
Она демонстративно развернулась, подошла к дяде Вите и дёрнула его за рукав.
– Пошли, Витя. Собирайся. Не нужна тут наша помощь. Сама справляйся, умная очень.
Дядя Витя послушно встал, но бросил на меня быстрый взгляд. В нём я прочитала что-то похожее на вину. Но он промолчал, пошёл во времянку, через пять минут вышел с сумкой. Они сели в машину и уехали, даже не попрощавшись.
Я осталась одна. Подошла к сараю, ещё раз посмотрела на пустую полку. Всё внутри кипело от злости и обиды. Но что я могла сделать? Доказательств нет. Сказала – не сказала. Моё слово против их.
День прошёл в тяжёлых мыслях. Я перекапывала грядки, обрезала розы, но руки делали всё на автомате, а голова была занята другим. К вечеру я так устала, что еле доплелась до дома. Натопила печку, сварила пельменей и сидела в тишине, глядя на огонь.
В понедельник утром я уехала в город. Надо было заехать к нотариусу, забрать какие-то справки. Дома, в маминой квартире, меня ждал сюрприз. В почтовом ящике, среди рекламных листовок и квитанций, лежал конверт с судебным извещением.
Я долго смотрела на него, не веря своим глазам. Потом открыла дрожащими руками. Читала и перечитывала несколько раз, пытаясь вникнуть в смысл казённых фраз. Галина Ивановна подала иск в суд о признании права собственности на одну вторую доли дачного участка.
Дальше шли какие-то юридические термины, ссылки на статьи, но я ухватила главное: она утверждала, что ухаживала за моей матерью в период болезни, вкладывала свои средства в ремонт и благоустройство дачи, и что мама при жизни обещала ей эту долю. В доказательство она прилагала какие-то квитанции на покупку стройматериалов и показания свидетелей.
Я села на пол прямо в прихожей. Руки опустились. Какой ремонт? Какие вложения? Да, несколько лет назад на даче меняли забор, но это мама сама покупала материал, я помню, мы вместе ездили на рынок. И теплицу ставили на мамины деньги. А Галина тогда только советы давала, да и то не всегда дельные.
Я позвонила тёте Клаве. Рассказала всё. Она слушала молча, только вздыхала в трубку.
– Ох, Катюша, чуяло моё сердце, – сказала она. – Галька просто так не отступится. Ты адвоката ищи. Сама ты с этими бумагами не справишься.
– У меня денег нет на адвоката, тёть Клав. Я на похороны последнее потратила.
– А ты не за большие деньги ищи. Есть консультации бесплатные, при суде. Или знакомых поспрашай. Может, кто подскажет.
Я поблагодарила и положила трубку. Сидела на полу, смотрела на конверт и не знала, что делать дальше. В голове было пусто и страшно.
Следующие две недели прошли как в тумане. Я ездила к нотариусу, собирала документы, ходила на какие-то консультации. Юристы в юридической клинике при университете, куда меня направили, сказали, что шансы у Галины невелики, если у меня есть свидетельство о собственности на маму. Но они предупредили: суд может принять во внимание квитанции, если они подтверждают, что Галина действительно тратила деньги на участок. И если найдутся свидетели, которые подтвердят, что мама обещала ей дачу.
– А были такие обещания? – спросила молоденькая девушка-студентка, которая меня консультировала.
– Нет, – твёрдо сказала я. – Мама никогда ничего такого не говорила. Наоборот, она всегда говорила, что дача мне достанется.
– А свидетельские показания? Кто-то слышал эти разговоры?
Я задумалась. Вспомнила тётю Клаву. Вспомнила, как мама с ней чай пила на веранде, как они секретничали. Может, она что-то знает.
– Есть соседка, тётя Клава. Она много лет с мамой дружила.
– Хорошо. Записывайте её данные. Но имейте в виду, Галина тоже приведёт свидетелей. Найдутся люди, которые за деньги что угодно скажут.
В пятницу я снова поехала на дачу. Не могла я там не появляться. Участок – это единственное место, где я чувствовала себя ближе к маме. Я приехала вечером, уже стемнело. Открыла новый замок, зашла. В доме было холодно, неуютно. Я затопила печку, села у окна и смотрела в темноту.
Утром меня разбудил шум. Громкая музыка, смех, запах шашлыка. Я выглянула в окно и обомлела. На соседнем участке, который пустовал уже лет пять, стояла машина, и копошились люди. Я вышла на крыльцо, чтобы лучше рассмотреть. И узнала их. Это была Галина Ивановна с какими-то мужиками и женщинами. Они таскали дрова, разжигали мангал, громко орала музыка из портативной колонки.
Я замерла. Откуда у неё ключи от соседнего участка? Я знала, что соседний участок принадлежал старушке, которая умерла ещё два года назад, и наследники там не появлялись.
Я накинула куртку и пошла к забору. Галина увидела меня и расплылась в улыбке.
– О, Катюха! Привет! А мы тут шашлычки жарим! Присоединяйся!
– Тётя Галя, что вы здесь делаете? Это же чужой участок.
– А я договорилась с наследниками, – беззаботно махнула она рукой. – Они разрешили пользоваться, пока участок не продали. Всё по-честному. А то на твой мы не можем зайти, ты замки поменяла, негостеприимная такая.
Мужики, которые были с ней, заржали. Я увидела, как они переглядываются. Один из них, лысый, с золотым зубом, откровенно пялился на меня.
– Галь, а это кто? – спросил он, кивая в мою сторону.
– Племянница моя, Катя, – усмехнулась Галина. – Хозяйка участка рядом. Не пускает нас к себе. Вот мы и пристроились по-соседски.
– А чего не пускаешь, Катя? – лысый подошёл ближе к забору. – Мы люди хорошие, компанейские. Давай к нам, выпьем, познакомимся.
– Спасибо, не хочу, – холодно ответила я и развернулась, чтобы уйти.
– Слышь, Кать, а ты ключи от калитки дай, – крикнула Галина. – А то нам воду носить неудобно с собой, а у тебя колонка прямо у забора стоит. Мы бы набирали, ты не против?
Я обернулась.
– Против. И музыку сделайте потише. Тут люди отдыхают.
Я ушла в дом и закрыла дверь. Музыка заиграла ещё громче. Я слышала, как они смеются, как звенят стаканы, как лысый мужик что-то кричит про «неприступную крепость». Я сидела на кровати, сжавшись в комок, и чувствовала, как меня трясёт.
Около часа дня они, видимо, хорошо набрались. Я выглянула в окно – лысый и ещё один мужик стояли у моего забора и мочились прямо на него. Я выскочила на крыльцо.
– Вы что делаете?! Отойдите!
Лысый обернулся, расстегивая ширинку.
– А чё такого? Трава же. Поливаем, чтоб лучше росла.
Мужики заржали. Я вбежала в дом, схватила телефон и набрала участкового. Телефон не отвечал. Попробовала ещё раз – то же самое. Я знала, что наш участковый бывает в садоводстве раз в месяц, и то по вызову.
Я вышла снова. Галина стояла у мангала и что-то жарила. Увидев меня, она крикнула:
– Катя, а ты знаешь, что у тебя смородина засохла? Вон тот куст, у забора. Я его вырву, чтоб не портил вид, ладно?
– Не смейте трогать мои кусты! – крикнула я.
Но она уже подошла к кусту малины, который рос рядом со смородиной. Это был мамин любимый куст, красная малина, крупная и сладкая. Галина схватилась за ветку, сломала её и воткнула в землю шампур, который держала в руках.
– Вот, теперь нормально. Шампур воткнуть надо, а то мангал шатается.
Я смотрела на сломанную ветку малины, на листья, которые уже начали вянуть на солнце, и во мне что-то оборвалось. Это была не просто ветка. Это было что-то мамино, живое, что она сажала, поливала, берегла. И вот это растоптали, сломали, использовали как подставку для шампура.
Я не помню, как оказалась у забора. Я кричала. Я кричала так, что охрипла. Я требовала, чтобы они убрались, чтобы оставили меня в покое, чтобы не смели трогать то, что принадлежало маме. Галина смотрела на меня и улыбалась. Лысый мужик что-то говорил про истеричку. Музыка гремела.
Я вернулась в дом, упала на кровать и разрыдалась. Я плакала от бессилия, от злости, от одиночества. Вокруг чужие люди, которые смеются, пьют, ломают мамину малину, а я ничего не могу сделать. Они сильнее, их больше, у них наглость и уверенность, что им всё позволено.
Я не знаю, сколько я так пролежала. Очнулась от стука в дверь. Я вскочила, испуганная. Стук повторился. Я подошла к двери.
– Кто там?
– Катя, открой, это я, тётя Клава.
Я открыла. Тётя Клава стояла на пороге, взволнованная, в старой кофте, накинутой на плечи.
– Катюша, я слышу, что у тебя тут творится. Галька опять беснуется? Я мимо шла, видела их. Они там орут, матерятся. Ты как?
Я молчала, только смотрела на неё. И вдруг слёзы снова потекли по щекам. Тётя Клава шагнула ко мне и обняла.
– Будет, будет, милая. Не плачь. Я тебя не оставлю. Пойдём ко мне. Переночуешь у меня сегодня. Нечего тебе тут одной с ними.
– Не могу я, тёть Клав. Уйти и оставить их? Они же тут всё разнесут.
– А что ты сделаешь? Ты одна против оравы. Пойдём. Утро вечера мудренее.
Я не хотела уходить, но тётя Клава была настойчива. Она собрала мои вещи, заперла дом, и мы пошли к ней. По дороге я рассказала ей про суд. Она слушала и качала головой.
– Змея подколодная, – сказала она про Галину. – Но ты не бойся. Правда на твоей стороне. И я свидетель. Я много чего слышала. Твоя мама, царствие ей небесное, часто говорила, что дача тебе останется. И при Гальке говорила. Помню, как они ругались как-то, и мать твоя крикнула: «Не тебе, стерве, мою дачу судить! Моей дочери Катерине она достанется!» А Галька тогда аж позеленела от злости.
– Когда это было? – спросила я.
– Да года два назад, летом. Я ещё тогда подумала: зря она при Гальке такое сказала, та теперь не успокоится.
Мы пришли в дом тёти Клавы. Маленький, старенький, но уютный. Она напоила меня чаем, уложила спать на диване. Я долго не могла уснуть, смотрела в потолок, слушала, как за стеной тикают часы. Где-то далеко, со стороны моего участка, всё ещё доносилась музыка. Они не унимались.
Утром тётя Клава разбудила меня рано.
– Катюша, пойдём, посмотрим, что там.
Мы вышли. На соседнем участке было тихо, машина уехала. Везде валялись пустые бутылки, окурки, объедки. Я подошла к своему забору. Куст малины был сломан, ветки валялись на земле. На грядках, где я сажала цветы, кто-то наследил, примял стебли.
Я зашла на участок. Всё было цело, но чувство осквернения не проходило. Словно по моей земле прошлись грязными сапогами. Я подошла к дому, открыла дверь. Внутри было тихо. Я прошлась по комнатам, проверила вещи. Вроде ничего не пропало, ничего не тронули.
Тётя Клава стояла на крыльце.
– Кать, ты иди ко мне завтракать. А потом будем думать, что дальше делать. Так просто это не кончится.
Я кивнула. Я знала, что это не конец. Это только начало. Судебное заседание было назначено через две недели. И я чувствовала, что Галина не остановится ни перед чем. Она уже показала, на что способна. Она готова топтать, ломать, врать, лишь бы получить своё. И она верит, что у неё получится.
Я посмотрела на сломанный куст малины, на примятые цветы, на пустые бутылки за забором. И вдруг почувствовала, что во мне просыпается что-то новое. Не страх, не отчаяние, а злость. Холодная, твёрдая злость. Я не отдам им дачу. Я не отдам им мамину память. Я буду бороться. Даже если одна, даже если против всех.
Но как – я пока не знала.
Глава 4. Неожиданный козырь
Две недели до суда пролетели как один день. Я металась между городом и дачей, собирала бумаги, делала копии, ходила на консультации. Каждый приезд на участок оставлял тяжёлый осадок. Соседний участок опустел, но Галина появилась ещё два раза. Оба раза она приезжала одна, ходила вдоль забора, заглядывала на мою территорию, но ничего не предпринимала. Только смотрела злыми глазами и ухмылялась.
Тётя Клава стала моей главной поддержкой. Каждый вечер я заходила к ней, пила чай с мятой и слушала её рассказы о прошлом. Она знала всех в садоводстве, помнила, кто когда приехал, у кого какие дети, кто с кем дружил и кто с кем враждовал.
– Ты, Катюша, не бойся, – говорила она. – Я в суд пойду, всё расскажу, как было. Я и про малину эту расскажу, и про то, как Галька при матери твоей скандалила.
– Спасибо, тёть Клав, – я обнимала её. – Вы одна у меня и остались.
– Ну не скажи, – задумчиво отвечала она. – Ты вот что. Ты Валю-почтальонку помнишь? Которая письма разносит, она ещё в правлении подрабатывает.
– Помню, конечно. Она же на соседней улице живёт, в доме с синей крышей.
– Вот-вот. Ты с ней поговори. Она много чего слышала. Я как-то при ней при Гальке с матерью твоей разговор вспоминала. Кажется, Валя тоже там была.
Я насторожилась.
– А что за разговор?
– Да я тебе говорила уже. Года два назад, летом. Сидели мы с твоей мамой на лавочке у её калитки. Валя мимо шла, остановилась, поболтать. А тут Галька подъехала, выскочила, и давай орать. Что дача ей нужна, что мать твоя несправедливо живёт, что она, Галька, вложилась. Ну мать и ответила при всех: «Не тебе, Галина, мою дачу судить. Моей дочери Катерине она достанется». И Валя это слышала. Я точно помню, она ещё головой покачала, когда Галька уехала, и сказала: «Злая баба, ох злая».
Сердце забилось быстрее.
– Тёть Клав, а Валя согласится свидетельствовать?
– А почему нет? Она баба справедливая. Гальку не любит, потому что та вечно на почту скандалила, когда пенсию вовремя не приносили. Я думаю, согласится. Ты сходи к ней, поговори. Только не откладывай, суд уже скоро.
На следующий же день я отправилась к Вале. Дом с синей крышей стоял в глубине улицы, окружённый высоким забором. Я постучала. Открыла женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой, в очках. Сразу видно – строгая, но справедливая.
– Здравствуйте, Валентина. Я Катя, племянница Нины Петровны, царствие ей небесное, – сказала я.
– А, Катя, проходи, – она посторонилась. – Знаю тебя, видела. Тётя Клава звонила, сказала, что ты придёшь.
Мы прошли в дом. Валя усадила меня за стол, налила чаю.
– Тяжёлая у тебя ситуация, – сказала она, садясь напротив. – Я слышала про суд. Галина – баба наглая, она своего не упустит. Но ты не бойся. Я помню тот разговор. Два года назад, да? Ещё мать твоя жива была.
– Да, тётя Клава сказала, что вы были при свидетелях.
– Была, – кивнула Валя. – Иду я мимо, смотрю – Нина Петровна с Клавой сидят. Остановилась, поздоровалась. Тут Галина подлетает на своей машине, выскакивает и давай кричать. Мол, дача нечестно досталась, она там работала, деньги вкладывала. А Нина Петровна ей спокойно так, но твёрдо: «Не тебе, Галина, мою дачу судить. Моей дочери Катерине она достанется. Я так решила, и точка». Галина аж побелела, потом развернулась и уехала.
– И вы готовы это в суде подтвердить?
– Готова. Пусть только попробует эта Галина отпираться. Я человек независимый, мне врать не с руки. И Клава подтвердит.
Я выдохнула.
– Спасибо вам огромное. Вы даже не представляете, как это важно.
– Представляю, – усмехнулась Валя. – Я двадцать лет на почте, насмотрелась на семейные разборки. Обычно из-за денег и имущества люди звереют. Ты главное документы свои подготовь, что дача мамина, а у Галины никаких прав нет. Свидетели – это хорошо, но бумага важнее.
– С документами у меня порядок, – сказала я. – Свидетельство о собственности на маму, договор купли-продажи, членская книжка. И завещания никакого на тётку нет.
– Ну и отлично. Тогда не боись. С такими доказательствами она проиграет.
Я ушла от Вали окрылённая. Впервые за долгое время у меня появилась надежда. Дома я пересмотрела все бумаги, разложила их по папкам, сделала копии. Вечером позвонила тёте Клаве, рассказала про разговор.
– Ну вот видишь, – обрадовалась она. – Я же говорила. Теперь у нас двое свидетелей. Это уже сила.
Но до суда оставалась ещё неделя, и я понимала, что Галина не будет сидеть сложа руки. Надо было быть готовой ко всему.
В среду вечером, когда я сидела в маминой квартире и перебирала старые фотографии, в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стояла Галина Ивановна. Она была одна, без дяди Вити, и выглядела… растерянной? Я не поверила своим глазам.
– Катя, мне поговорить надо, – голос у неё был непривычно мягкий. – Пустишь?
– О чём нам говорить? Вы подали на меня в суд. Нам разговаривать не о чем.
– Ты послушай, – она сделала шаг вперёд, я невольно отступила. – Я, может, погорячилась. Давай договоримся по-хорошему. Я отказываюсь от иска, а ты мне отдаёшь половину дачи. По-родственному, без суда.
Я чуть не рассмеялась ей в лицо. Вот так просто? Пришла, предложила сделку?
– С чего это вы вдруг решили договориться? – спросила я. – Сами же говорили, что у вас все шансы выиграть.
Она поморщилась.
– Адвокат сказал, что могут быть сложности. Но если мы договоримся миром, и ты подпишешь бумагу, что даришь мне половину, то суд не нужен. И всем будет хорошо.
– Мне не будет хорошо, – ответила я. – Я не подарю вам половину маминой дачи. И вообще, идите отсюда. Нам не о чем договариваться.
Галина изменилась в лице. Мягкость исчезла, глаза снова стали колючими.
– Дура ты, Катька. Думаешь, свидетели твои помогут? Клава эта старая? Да она в суде скажет то, что я скажу. У меня тоже свидетели есть, поняла? И они подтвердят, что мать твоя мне дачу обещала. Так что подумай, пока не поздно.
– Угрожаете?
– Предупреждаю по-родственному. – Она развернулась и ушла, хлопнув дверью.
Я стояла в прихожей, сжимая в руках фотографии. Она что-то знает. Или блефует? Но адвокат у неё действительно есть, я видела его подпись на иске. Значит, она не просто так пришла. Что-то заставило её искать мировую. Может, она узнала, что у меня есть свидетели?
Я позвонила тёте Клаве, рассказала о визите.
– Не верь ей, Катя, – сказала она. – Это она с перепугу. Поняла, что может проиграть, вот и приползла. А про свидетелей – врёт. Кого она найдёт? Своих собутыльников? Судья не дурак, отличит правду от лжи.
– А если она правда найдёт кого-то?
– Ну и пусть ищет. Главное, что у нас двое, и мы говорим правду. А у неё всё на лжи построено. Держись, Катюша. Не сдавайся.
В пятницу я снова поехала на дачу. Хотела проверить, всё ли в порядке, и заодно показать тёте Клаве документы, которые собрала для суда. День выдался тёплый, солнечный, редкий для октября. Я шла по дорожке к своему участку и вдруг заметила, что калитка приоткрыта. Сердце ухнуло вниз.
Я подбежала. Замок висел на месте, но дверца была неплотно прикрыта. Я толкнула её – открыто. Зашла. На участке было тихо. Я обошла дом – вроде всё на месте. Заглянула в сарай – инструментов там давно не было, после кражи я ничего ценного не оставляла. Но что-то было не так. Я пригляделась – на земле у крыльца были свежие следы. Чьи-то ботинки, крупные, мужские. И окурки. Я не курю. Дядя Витя тоже вроде уехал.
Я зашла в дом. Внутри пахло табаком. Кто-то курил в помещении. Я проверила все комнаты, заглянула в шкафы. Никого. Но на столе лежал скомканный листок бумаги. Я развернула его. Это была копия какого-то документа – не полностью, только фрагмент, но я узнала печать садоводства. Это был список членов садоводства с указанием участков. Рядом с номером моего участка стояла жирная красная галочка.
По спине побежал холодок. Кто-то был здесь, рылся в моих вещах. Зачем им список? И откуда он взялся? У меня таких бумаг не было.
Я выбежала на улицу и сразу направилась к тёте Клаве. Она сидела на скамейке у своего дома, грелась на солнышке.
– Тёть Клав! У меня кто-то был в доме! Следы, окурки, и вот это на столе лежало.
Я протянула ей листок. Она надела очки, долго рассматривала.
– Это из правления бумага, – сказала она. – У них такие списки есть. Значит, кто-то из правления замешан. Или Галька туда влезла. У неё везде связи.
– Что ей нужно?
– А ты не понимаешь? Она ищет, кто из соседей может против неё свидетельствовать. Или наоборот – ищет себе свидетелей среди тех, кто на неё работает. В правлении есть люди, которые за деньги что угодно подпишут.
Я похолодела. Если она найдёт лжесвидетелей, которые подтвердят, что мама обещала ей дачу, суд может им поверить. А наши показания тёти Клавы и Вали станут просто словами против слов.
– Что же делать? – спросила я.
– А ты сама в правление сходи, – посоветовала тётя Клава. – Поговори с председателем. Узнай, кому Галька давала взятку. Может, он и не знает ничего. А если знает, то пусть знает, что ты в курсе.
Я так и сделала. Пошла в правление, которое находилось в центре садоводства, в старом кирпичном здании. Председатель, пожилой мужчина по имени Сергей Иванович, сидел в кабинете и что-то писал.
– Здравствуйте, Сергей Иванович. Я Катя, с двадцать шестого участка, племянница Нины Петровны.
Он поднял голову, посмотрел на меня поверх очков.
– А, помню. Соболезную. Что случилось?
– У меня сегодня в доме кто-то был, – сказала я. – Взлома ничего нет, но на столе я нашла вот это.
Я положила перед ним листок со списком. Он взял, посмотрел, нахмурился.
– Это наш внутренний документ. Откуда он у вас?
– Я нашла его у себя на столе. Кто-то проник в дом и оставил. Скажите, кому вы давали такие списки?
Сергей Иванович покачал головой.
– Я никому не давал. У нас есть копии в бухгалтерии, у секретаря. Могли взять без спросу. А зачем?
Я рассказала ему про суд, про Галину, про её попытки давить на меня. Он слушал внимательно, хмурился всё сильнее.
– Значит, Галина Ивановна, – сказал он. – Я её знаю. Она два года назад пыталась в правление пролезть, хотела землю прикупить, да не вышло. Злая баба. Вы не переживайте, я разберусь, кто список взял. И если надо, сам в суд приду и скажу, что участок всегда за вашей матерью числился и никаких претензий от Галины не было.
– Спасибо, – выдохнула я. – Это было бы очень кстати.
Я ушла из правления с лёгкой душой. Ещё один свидетель, да ещё какой – председатель. Это весомо.
Вечером я сидела у тёти Клавы, пила чай и слушала её истории. Было уже темно, за окном шумел ветер. И вдруг мы услышали звук. Сначала я подумала, что показалось, но тётя Клава тоже насторожилась.
– Что это? – спросила она.
Где-то рядом завыл мотор, потом раздался визг металла. Я вскочила.
– Это с моего участка!
Я выбежала на улицу, тётя Клава за мной. В темноте я увидела свет фар. Машина стояла у моего забора. И я услышала этот звук – визг болгарки, режущей металл.
– Ой, лихо, – ахнула тётя Клава. – Они замок режут!
Я побежала к своему участку. Метров за двадцать до калитки я увидела фигуру в тёмном. Человек стоял на коленях у калитки, в руках у него что-то сверкало искрами. Рядом стояла Галина. Я узнала её по осанке и яркой куртке.
– Стоять! – заорала я что есть силы. – Что вы делаете?!
Человек обернулся. В свете от машины я увидела лысого мужика, того самого, с шашлыков. В руках у него была болгарка, и он уже почти перепилил дужку замка.
– А, явилась, – спокойно сказала Галина. – Не ори. Я свои вещи забираю. Вон, инструмент мой, я его ставила.
– Какой инструмент? Там ничего вашего нет! Вы воруете! Я полицию вызываю!
– Вызывай, – усмехнулась она. – Это моя калитка, я её ставила. Имею право забрать.
Я достала телефон, руки тряслись, но я набрала 112. Пока шли гудки, лысый снова включил болгарку. Искры летели во все стороны. Тётя Клава стояла рядом и кричала:
– Люди! Соседи! Помогите! Грабят!
Но из соседних домов никто не выходил. Было поздно, темно, все боялись связываться.
– Алло, полиция? – закричала я в трубку. – Нападение на дачный участок! Режут замок! Садоводство «Берёзка», улица Садовая, участок двадцать шесть!
Диспетчер что-то спрашивала, но я уже не слушала. Я смотрела, как дужка замка падает на землю. Лысый выключил болгарку, отшвырнул её в сторону и дёрнул калитку. Она открылась.
– Заходи, Галь, – сказал он.
Галина шагнула на мой участок. Я рванула к ней, но лысый загородил проход.
– Куда? Не положено.
– Это мой участок! Убирайтесь!
– Спокойно, девушка. Мы быстро. Заберём своё и уедем.
Галина прошла к сараю. Я слышала, как она там гремит. Потом вышла с какой-то ржавой трубой в руках.
– Вот, моё. Я её сюда притащила для теплицы.
– Врёте! Ничего там вашего нет!
– А это суд решит, – усмехнулась она и бросила трубу в машину. – Пошли, Вован.
Лысый кивнул, подобрал болгарку, и они сели в машину. Я стояла и смотрела, как фары удаляются в темноту. Тётя Клава подошла ко мне.
– Уехали, гады, – сказала она. – Ты полицию вызвала?
– Да, но пока они доедут… – я махнула рукой.
Через сорок минут приехал наряд. Два молодых лейтенанта выслушали меня, составили протокол, посмотрели на перепиленный замок. Сказали, что будут искать машину, но шансов мало. Посоветовали поставить новый замок и видеокамеру, если есть возможность.
Я осталась одна на разгромленном участке. Ночь, холод, сломанный замок, и где-то там, в темноте, Галина со своим подельником. Но вместо страха я чувствовала только злость. Холодную, спокойную злость. Теперь я точно не отступлю.
Я пошла к тёте Клаве, переночевала у неё. Утром мы вместе пошли на мой участок. Я сменила замок, купленный накануне в городском магазине, и мы сели на крыльце пить чай.
– Теперь уж точно суда не миновать, – сказала тётя Клава. – Но ты не бойся. У нас есть свидетели, есть документы, и теперь есть заявление в полицию о взломе. Это ей в суде припомнят.
Я кивнула. До суда оставалось три дня. Я была готова.
Глава 5. Яблочный рай
Утро перед судом выдалось серым и ветреным. Я проснулась рано, хотя почти не спала всю ночь. В голове крутились мысли, одна страшнее другой. Я перебирала документы снова и снова, проверяла, всё ли на месте. Свидетельство о собственности, членская книжка, копия иска, заявление в полицию о ночном взломе с талоном-уведомлением. В отдельной папке лежали показания свидетелей, которые я заверила у нотариуса на всякий случай.
Тётя Клава приехала ко мне в город рано утром. Она оставила свою дачу на соседку и специально приехала поддержать меня.
– Не дрейфь, Катюша, – сказала она, обнимая меня. – Правда на твоей стороне. Бог не выдаст, свинья не съест.
Мы вместе поехали в суд. Здание районного суда находилось в центре города, большое, серое, с колоннами. Внутри было шумно и людно. Мы нашли нужный зал заседаний. Скамейки в коридоре уже были заняты народом. Я увидела Валентину, она сидела с сумкой на коленях и перелистывала какие-то бумаги. Увидев меня, кивнула.
– Волнуешься? – спросила она.
– Очень.
– Ничего, всё будет хорошо.
Через несколько минут подошёл Сергей Иванович, председатель садоводства. Он был в строгом костюме, при галстуке.
– Доброе утро, Катерина. Я готов. Скажу всё, как есть.
– Спасибо вам огромное, – прошептала я.
В коридоре появилась Галина Ивановна. Она была нарядная, в дорогой кофте, с яркой помадой. Рядом с ней шёл невысокий мужчина в очках с портфелем – видимо, её адвокат. За ними плёлся дядя Витя, мялся у дверей. Галина прошла мимо меня, даже не взглянув, только процедила сквозь зубы:
– Посмотрим, как ты запоешь.
Адвокат открыл дверь в зал, и они зашли. Через несколько минут объявили заседание. Мы зашли в зал. В центре возвышался стол судьи, слева – место для истца и ответчика. Мы расселись: я и тётя Клава на скамейке для ответчика, Галина с адвокатом – на стороне истца. Свидетели остались в коридоре, их должны были вызывать по очереди.
Судья, женщина лет сорока с усталым лицом, вошла, все встали. Она предложила сесть, объявила, что слушается гражданское дело по иску Галины Ивановны к Екатерине о признании права собственности на долю дачного участка.
Началось зачитывание искового заявления. Адвокат Галины, молодой, но самоуверенный, говорил складно. Он рассказывал, что его доверительница на протяжении многих лет ухаживала за сестрой, тратила свои средства на ремонт и благоустройство дачи, что сестра при жизни обещала ей долю в благодарность. Предъявил какие-то квитанции на покупку стройматериалов.
Судья посмотрела на меня.
– Ответчик, вы признаёте иск?
– Нет, не признаю, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Дача принадлежала моей матери на праве собственности. Я единственная наследница первой очереди. Никаких обещаний о дарении доли тёте Галине мама не давала. Наоборот, она всегда говорила, что дача моя.
– У вас есть доказательства?
– Да. Свидетельство о праве собственности на имя матери, договор купли-продажи, членская книжка садовода. – Я передала документы через секретаря.
Судья изучала их, кивала.
– Также у меня есть свидетели, которые подтвердят, что мама при жизни неоднократно заявляла о том, что дача перейдёт ко мне. И есть заявление в полицию о противоправных действиях истицы, которая со своим знакомым ночью перепилила замок на моей калитке и пыталась проникнуть на участок.
Галина дёрнулась, хотела что-то сказать, но судья остановила её.
– Истец, вы будете допрашивать ответчика?
Адвокат встал, поправил очки.
– Да, ваша честь. Скажите, Екатерина, а почему ваша тётя, по вашему мнению, тратила деньги на ремонт дачи, если она не рассчитывала на долю?
– Я не знаю, на какие деньги она ссылается. Забор и теплица ставились на мамины деньги. Мы вместе ездили покупать материалы. Если у тёти Галины есть чеки, это не значит, что она покупала именно для нашей дачи. Может, для себя.
– Но чек на покупку досок и шифера именно из магазина, который находится рядом с садоводством.
– Магазин один на весь район. Кто угодно мог купить.
Галина не выдержала, вскочила.
– Да она врёт! Я всё своими руками делала! А она только приезжала и ничего не делала!
Судья постучала молоточком.
– Истец, соблюдайте порядок. Сядьте. Адвокат, продолжайте.
Адвокат задал ещё несколько вопросов, но я отвечала спокойно, как меня учили на консультации: не нервничать, говорить по существу.
Потом начали вызывать свидетелей. Первой вызвали тётю Клаву. Она вышла, присягнула говорить правду.
– Расскажите, что вам известно, – попросила судья.
– Я соседка, дружила с Ниной Петровной, матерью Кати, много лет. Мы часто сидели вместе, пили чай. Нина Петровна всегда говорила, что дача достанется Кате. Она её берегла для дочки. А Галина Ивановна, сестра её, приезжала редко, больше скандалить. Я сама слышала, как года два назад Галина приехала и стала требовать дачу. А Нина Петровна при мне и при почтальонке Валентине сказала: «Не тебе, Галина, мою дачу судить. Моей дочери Катерине она достанется». Я это хорошо запомнила.
– Спасибо. У истца есть вопросы?
Адвокат поднялся.
– Скажите, свидетель, а вы хорошо помните тот разговор? Прошло два года.
– Хорошо помню. У меня память крепкая. И Валентина подтвердит.
– Но вы же дружите с ответчицей, вы к ней хорошо относитесь. Может, вы пристрастны?
– Я по справедливости говорю, – твёрдо ответила тётя Клава. – А дружу я со всеми, кто по-человечески. Галина Ивановна ко мне ни разу не подошла, не поздоровалась даже. Какая ж тут дружба?
Судья отпустила тётю Клаву. Следующей вызвали Валентину. Она рассказала то же самое, слово в слово. Галина сидела красная, как рак, но молчала, сдерживаемая адвокатом.
Потом вызвали Сергея Ивановича. Он подтвердил, что участок всегда числился за Ниной Петровной, никаких заявлений от Галины Ивановны о правах на дачу в правление не поступало, взносы платила Нина Петровна, а после её смерти – Катя. Он также упомянул, что из правления пропал список членов садоводства, который потом нашли на участке Кати, что указывает на попытку сбора информации незаконным путём.
Галина дёрнулась, зашипела на адвоката. Адвокат попытался оспорить, но Сергей Иванович стоял на своём.
Потом вызвали свидетелей со стороны Галины. Это были какие-то двое мужчин, один из них – тот самый лысый Вован, что перепиливал замок. Вован нагло улыбался, когда заходил. Он заявил, что видел, как Галина помогала на даче, таскала доски, копала. На вопрос, когда именно, начал путаться в датах. Второй свидетель, пожилой мужик из садоводства, которого я иногда видела в правлении, тоже что-то мямлил про то, что слышал, как Нина Петровна обещала дачу сестре. Но когда судья спросила, при каких обстоятельствах, он заюлил.
Судья выслушала всех, потом спросила, есть ли дополнительные доказательства. Адвокат Галины попытался представить ещё какие-то квитанции, но они были датированы уже после смерти матери. Судья отложила их.
– Стороны, есть ли желание заключить мировое соглашение? – спросила судья.
Галина оживилась, посмотрела на меня. Но я покачала головой.
– Нет, ваша честь. Я не согласна ни на какие уступки.
Галина вскочила.
– Да ты что, дура? Я тебе половину оставляю, а ты?
– Тишина в зале! – прикрикнула судья. – Истец, сядьте.
Адвокат дёрнул Галину за рукав, она села, но вся кипела.
Судья объявила, что удаляется в совещательную комнату для вынесения решения. Все встали. Когда судья вышла, в зале повисла напряжённая тишина. Галина злобно зыркала на меня. Дядя Витя сидел сзади, опустив голову. Я смотрела в окно на серое небо и думала о маме. Что бы она сказала? Наверное, обняла бы и сказала, что я молодец.
Прошло минут сорок. Дверь открылась, судья вернулась. Мы снова встали.
– Решение суда оглашается, – сказала она и начала читать. Я слушала, затаив дыхание.
Судья перечислила все обстоятельства дела, заслушанные показания, изученные документы. Потом прозвучали главные слова:
– …на основании изложенного, суд решил: в удовлетворении исковых требований Галины Ивановны к Екатерине о признании права собственности на 1/2 долю дачного участка отказать в полном объёме. Судебные издержки оставить на истце.
Я выдохнула. Тётя Клава сжала мою руку. Галина вскочила, закричала:
– Да как так?! Это неправильно! Я буду обжаловать!
Адвокат пытался её успокоить, но она вырвалась и бросилась к судье. Пристав, стоявший у двери, мгновенно подскочил и загородил ей дорогу.
– Спокойно, гражданка, – сказал он. – Вы можете подать апелляцию в установленном порядке.
– Подам! Обязательно подам! – кричала Галина, выбегая из зала. Дядя Витя потрусил за ней.
Мы вышли в коридор. Ко мне подошли тётя Клава, Валентина, Сергей Иванович.
– Поздравляю, Катя, – улыбнулась Валентина. – Ты молодец, выстояла.
– Спасибо вам огромное, – я обнимала их всех. – Без вас бы ничего не получилось.
– Ну, главное, что справедливость восторжествовала, – сказал Сергей Иванович. – А Галина пусть теперь апелляции пишет. Только вряд ли поможет.
Мы вышли на крыльцо суда. Моросил мелкий дождь. Галина стояла у машины и курила, зло стряхивая пепел. Увидев нас, она швырнула сигарету и направилась ко мне.
– Слышь, ты, победительница, – зашипела она, приближаясь. – Думаешь, всё? Не на ту напала. Я тебе эту дачу всё равно не отдам. Я такие ходы знаю, что тебе и не снилось. Ты у меня попляшешь.
Она размахнулась, но пристав, который вышел следом, перехватил её руку.
– Гражданка, не нарушайте порядок.
Галина вырвалась, плюнула в мою сторону, села в машину и уехала. Дядя Витя едва успел запрыгнуть на заднее сиденье.
Я посмотрела ей вслед и вдруг почувствовала, как с души свалился огромный камень. Тётя Клава обняла меня.
– Поехали, Катюша, домой. На дачу поедем?
– Да, – сказала я. – Поехали.
Через час мы были в садоводстве. Дождь кончился, выглянуло солнце, мокрые листья блестели. Я открыла новый замок, мы зашли на участок. Всё было как прежде: старые яблони, кусты смородины, малины, домик с крылечком. Только ветка малины, которую сломала Галина, так и висела, привязанная к колышку – я пыталась её спасти, но, видимо, не получилось. Я подошла, потрогала сухие листья.
– Не переживай, весной новая поросль пойдёт, – сказала тётя Клава. – Малина живучая.
Мы зашли в дом. Я затопила печку, поставила чайник. Тётя Клава помогла мне накрыть на стол. Мы сидели на веранде, пили чай с вареньем, и я чувствовала тепло и покой, которого не было так давно.
– Тёть Клав, – сказала я. – Вы даже не представляете, как я вам благодарна. Если бы не вы…
– Да ладно, – отмахнулась она. – Мы ж люди. Должны друг другу помогать. А Галька… Бог ей судья. Злость её съест.
Я смотрела на сад, на яблоки, которые ещё висели на ветках. Встала, вышла на улицу, сорвала одно крупное, краснобокое. Вернулась, протянула тёте Клаве.
– Это вам. Спасибо за всё.
Она взяла яблоко, улыбнулась.
– Спасибо, Катюша. Мама твоя такие же любила.
Мы сидели до вечера, разговаривали, вспоминали маму, смеялись и плакали. Потом тётя Клава ушла к себе, а я осталась одна. Вышла на крыльцо, смотрела на заходящее солнце. Где-то вдалеке лаяли собаки, пахло дымом от печек. Я чувствовала, что мама здесь, рядом, и она довольна.
Глава 6. Новая жизнь
Прошло полгода. Зима сменилась весной, весна – летом. Галина Ивановна подала апелляцию, но областной суд оставил решение районного в силе. Дядя Витя, как я слышала от тёти Клавы, ушёл от Галины. Запил окончательно, где-то скитался, потом его подобрала какая-то сердобольная женщина. Галина осталась одна. Но она не успокоилась.
В одно воскресное утро, когда я поливала молодую яблоньку, посаженную весной, к калитке подошёл дядя Витя. Я не сразу узнала его – похудевший, чисто выбритый, в опрятной одежде.
– Здравствуй, Катя, – сказал он тихо.
Я насторожилась.
– Здравствуйте, дядь Вить. Вы зачем?
– Поговорить надо, – он оглянулся. – Можно войти?
Я колебалась, но всё же открыла калитку.
– Проходите. Чай будете?
– Спасибо.
Мы прошли на веранду. Он сел, покрутил в руках кружку.
– Ты не бойся, Кать. Я ушёл от Гальки. Совсем. Живу у одной женщины, она добрая, приютила. Работу нашёл, сторожем. Завязал с выпивкой.
Я посмотрела на него – действительно, вид был не пьяный.
– Я тебе спасибо хочу сказать, – продолжил он. – За то, что не посадила меня тогда, за инструменты. Я ведь взял их, Кать. Продал, пропил. Галька заставила. Стыдно мне. Я потом хотел вернуть, да не смог. А сейчас пришёл прощения просить.
Я вздохнула.
– Бог простит, дядь Вить. Я зла не держу.
– Спасибо. – Он помялся. – И ещё я предупредить тебя пришёл. Галька не успокоилась. Она с Вованом своим что-то задумала. Хотят ночью приехать и поджечь сарай, а может и дом. Чтобы ты уехала насовсем.
У меня сердце ухнуло.
– Поджечь? Вы серьёзно?
– Серьёзно. Я слышал, как она говорила: «Надо так сделать, чтобы Катька сама убралась. Подпалим сарай – испугается и продаст участок». Вован обещал помочь за деньги.
Я вскочила.
– Надо полицию вызывать!
– Ты погоди, – остановил он. – Вызывать будешь, когда они приедут. А пока нет доказательств. Я тебе просто сказал, чтобы ты была наготове. И соседей предупреди. Вместе вы их и встретите.
Я кивнула. Дядя Витя ушёл, а я побежала к тёте Клаве.
– Тёть Клав, беда!
Я рассказала всё. Тётя Клава выслушала, покачала головой.
– Змея подколодная. Не уймётся. Ну что ж, будем готовиться. Я сейчас пройду по соседям, предупрежу. А ты в правление сходи, к Сергей Иванычу.
До вечера мы обошли всех ближайших соседей. Люди отнеслись с пониманием – Галину тут не любили. Несколько мужиков, в том числе сосед напротив, дядя Миша, бывший военный, обещали прийти ночью с фонарями. Сергей Иванович тоже подключился, договорился с участковым, чтобы наряд патрулировал.
Три ночи мы дежурили по очереди. Я спала днём, а ночью сидела у окна. Было тихо. На четвёртую ночь меня разбудил стук в окно. За окном стоял дядя Миша с фонарём.
– Катя, выходи тихо. Они приехали.
Я накинула куртку и выскользнула на улицу. В темноте у сарая возились две тени. Пахло бензином. Дядя Миша свистнул – сигнал соседям. Из-за участков выскочили люди с фонарями. Мы окружили сарай. Лучи выхватили Вована с канистрой и его подельника.
– Стоять! Полицию вызывай, Катя! – гаркнул дядя Миша.
Я набрала 112. Вован рванул бежать, но дядя Миша ловко подставил подножку, и тот растянулся на земле, расплескав бензин. Второй поднял руки.
Через двадцать минут приехала полиция. Вована и его дружка задержали. В машине неподалёку ждала Галина – её тоже забрали. Всех троих увезли в отделение.
Ночь я провела в участке, давая показания. Соседи подтвердили, что видели попытку поджога. Канистру с бензином и зажигалку изъяли. Галина сначала отпиралась, но Вован быстро раскололся, дал показания против неё. Ей предъявили обвинение в покушении на поджог.
Через месяц состоялся суд. Учитывая, что Галина уже была замечена в подобных действиях (помните взлом замка), ей дали два года лишения свободы условно с испытательным сроком и запретили приближаться к моему участку. Вован и его подельник получили реальные сроки – у них обнаружились старые грехи.
Я вздохнула спокойно. Наконец-то можно было жить без страха.
Дядя Витя пришёл снова через месяц. Принёс мне три тысячи рублей – половину того, что выручил за проданные инструменты.
– Прости, Кать. Я по частям буду отдавать.
Я взяла деньги.
– Спасибо, дядь Вить. Вы молодец, что исправились.
– Теперь я другой человек, – сказал он. – Женщина моя, Клавдия, меня на путь наставила. Мы, может, распишемся скоро.
Я пожелала ему счастья.
Осенью на даче было особенно красиво. Яблони гнулись под тяжестью плодов. Я собрала урожай, наварила варенья. Тётя Клава учила меня делать пастилу. Мы сидели на веранде, пили чай, и я чувствовала покой.
– Тёть Клав, я решила переехать сюда насовсем. Квартиру мамину сдам, а сама буду жить здесь.
– Правильно, Катюша. Место здесь доброе, мать твоя его любила.
Так и вышло. Я перевезла вещи, сделала ремонт, утеплила дом. Зимой приезжала на выходные, топила печку, читала книги. Тётя Клава заходила в гости.
Весной я посадила ещё две яблоньки. Теперь у меня был целый сад.
В мае, когда всё цвело, на участок зашёл мужчина. Я копалась в грядках и не сразу заметила его. Он стоял у калитки и смотрел на сад.
– Здравствуйте, – сказал он. – Я, наверное, ошибся. Ищу дачу, которую продают.
Я выпрямилась. Мужчина лет тридцати пяти, высокий, с добрыми глазами.
– Здесь не продают, – улыбнулась я. – Это мой участок. А вы какую ищете?
– Да вот, объявление видел, двадцать восьмой участок. А у вас какой?
– Двадцать шестой.
– Значит, ошибся. Извините. Красивый у вас сад. Яблони цветут.
– Спасибо. Это мамин сад.
Мы разговорились. Его звали Сергей, он приехал из города, присматривал дачу для матери. Я показала ему, где двадцать восьмой. Он ушёл, но через час вернулся.
– Там никого нет, замок висит. Хозяйка завтра приедет. Можно у вас посидеть, подождать?
Я пригласила его на веранду, напоила чаем. Мы проболтали до вечера. Он оказался интересным собеседником. Я рассказала свою историю, он слушал сочувственно.
– Тяжело вам пришлось, – сказал он. – Но вы молодец, что не сдались.
– Соседи помогли.
Когда стемнело, Сергей уехал. А через неделю приехал снова – мама присмотрела двадцать восьмой, и они его покупали. Мы встретились у калитки, и он попросил разрешения показать маме сад, чтобы она знала, какие тут соседи.
Мама Сергея, Елена Ивановна, оказалась милой женщиной. Они быстро подружились с тётей Клавой. А мы с Сергеем стали встречаться всё чаще. Он помогал мне по хозяйству, я угощала его чаем. Мы гуляли по саду, разговаривали. Я поймала себя на мысли, что жду его приездов.
Однажды вечером, когда мы сидели на крыльце и смотрели на закат, Сергей взял меня за руку.
– Катя, – сказал он. – Я, наверное, глупость скажу, но я не могу без тебя. Ты такая светлая, такая сильная. Можно, я буду приезжать к тебе не только к маме?
Я посмотрела на него, на сад, на цветущие яблони. И вдруг поняла, что жизнь продолжается.
– Можно, – ответила я.
Прошёл ещё год. Мы с Сергеем поженились. Свадьбу играли на даче, под яблонями. Тётя Клава была посажёной матерью, дядя Миша – свидетелем. Приехали все соседи, было шумно и весело. Даже дядя Витя пришёл с женой Клавдией, трезвый, при галстуке. Он подарил мне новый набор садовых инструментов – в знак того, что старый долг прощён.
Галину Ивановну я больше не видела. Говорили, она уехала из области. Мне было всё равно.
Сейчас я сижу на веранде, пью чай с мятой и смотрю на сад. Рядом муж, в коляске спит наша дочка, которую мы назвали Ниной – в честь мамы. Яблони шумят листвой, на ветках наливаются яблоки. Молодая яблонька, которую мы сажали с тётей Клавой, уже выше меня ростом и в этом году дала первые плоды.
Тётя Клава стучится в калитку. Идёт с банкой свежего варенья. Мы будем пить чай и разговаривать о жизни. И я знаю, что теперь у меня есть настоящая семья, настоящие друзья и этот яблоневый сад – мамин подарок, который я отстояла.