— Ты опять опоздала? — Андрей даже не поднял головы от телефона. — Я вообще-то на девять договаривался с клиентом, а уже без десяти.
Марина, прижимая к себе автолюльку, захлопнула входную дверь бедром и устало выдохнула:
— Я не на маникюр ходила. У Кости температура тридцать восемь с утра была. Мы два часа сидели у педиатра.
Из люльки донеслось жалобное всхлипывание.
— Ну начинается, — Андрей поморщился. — Он у тебя в последнее время орет без остановки. Может, ты его перекармливаешь?
— У меня? — Марина медленно подняла глаза. — Это наш сын, если что.
— Не начинай. Я сейчас и так взвинчен. Где ключи от машины?
— На полке, где всегда.
— И, Марин… — он наконец посмотрел на нее. — Сделай что-нибудь с собой. Ты ходишь по дому как тень. Клиенты ко мне зайдут, увидят — подумают, у нас тут траур.
Марина ничего не ответила. Она осторожно вынула Костю из люльки и прижала к груди. Малыш был горячий, влажный, тяжелый от температуры и слез. Когда-то она думала, что после родов будет счастливой, спокойной, красивой мамой в светлом свитере, с ароматом ванили на кухне и румяным младенцем на руках. На деле пахло жаропонижающим сиропом, кислым молоком и недосыпом.
Андрей хлопнул дверью. Через секунду из коридора донеслось раздраженное:
— И где мои наушники?!
Марина закрыла глаза.
— Понятия не имею.
— У нас в доме вообще хоть что-то лежит на месте?
Это было его любимое начало любого вечера.
Не «как вы?», не «что сказал врач?», а где носки, где зарядка, где ужин, почему ребенок плачет, почему жена не улыбается.
Через неделю Марина впервые заговорила о няне.
— Хотя бы на несколько часов в день, — сказала она вечером, когда Костя наконец заснул. — Мне нужно иногда спать. Или просто выйти в аптеку, не таща его в мороз.
Андрей отставил кружку.
— Няня? Серьезно? У нас что, дворец?
— У нас ребенок, Андрей. И у меня уже руки трясутся от усталости.
— Все женщины как-то справляются.
— Все женщины не живут с тобой, — вырвалось у нее.
Он прищурился.
— Повтори.
Марина сразу пожалела. Но не отвела взгляд.
— Я сказала, что мне нужна помощь.
Он молчал долго, неприятно долго. Потом пожал плечами:
— Ладно. Только чтобы без этих агентств с бешеными ценами. Найдешь сама. И смотри, потом не ной.
Няню нашла свекровь. Разумеется.
— Вам повезло, — сказала Нина Сергеевна по телефону таким тоном, будто Марине подарили личного ангела. — Женщина чудесная. Зовут Елена Викторовна. Работала у соседки моей подруги. Спокойная, аккуратная, опытная. Не то что эти молодые фифы с накачанными губами.
Елена Викторовна пришла на следующий день. Лет сорока пяти, невысокая, в темно-синем пальто, с мягким голосом и аккуратным хвостом.
— Здравствуйте, Марина. А это наш герой? — она улыбнулась Косте так естественно, будто знала его давно. — Какой серьезный мужчина.
Костя, который обычно хныкал у чужих, неожиданно затих и уставился на нее круглыми глазами.
— Видите? — тут же вставила Нина Сергеевна. — Дети чувствуют хорошего человека.
Первую неделю Марина почти молилась на эту женщину. Елена приходила к десяти, брала Костю на руки, умела успокоить его за минуту, знала, как развести смесь, как сделать массаж животика, как уложить так, чтобы не проснулся через семь минут с истошным криком.
— Идите поспите, — тихо говорила она. — Я посижу.
Марина впервые за два месяца проспала три часа подряд. Потом приняла душ без того, чтобы каждые двадцать секунд прислушиваться, не закричал ли ребенок. Потом даже сварила себе кофе и выпила горячим.
— Ну что, а ты боялась, — сказал вечером Андрей, заглядывая в детскую. — Я же говорил, просто нужен нормальный человек в доме.
Марина нахмурилась.
— Вообще-то это я сказала, что нужна няня.
— Какая разница, кто сказал. Главное, что я согласился.
Он улыбнулся Елене Викторовне чуть теплее, чем обычно улыбался собственной жене.
Тогда Марина не придала этому значения.
Первые странности начались дней через десять.
Костя плакал только после ухода няни.
Пока Елена была в доме — он почти не капризничал. Но стоило ей уйти, как ребенка будто подменяли: он выгибался, пронзительно кричал, задыхался от слез.
— Может, зубы? — предположил Андрей, не отрываясь от ноутбука.
— В три месяца?
— Ну живот. Или ты себя накручиваешь.
Марина не спорила. Но на следующий день заметила еще кое-что. Пока она мыла бутылочки на кухне, из прихожей донесся смех. Тихий, сдержанный, но слишком интимный для случайной реплики.
— Да бросьте вы, Андрей, — услышала она голос Елены. — Неприлично.
— А если мне нравится вас смущать?
Марина застыла. Вода из крана текла на руки, остывая.
Через секунду Андрей уже вошел на кухню с самым будничным видом.
— Чего стоишь? Пол затопишь.
— Ты о чем сейчас с ней говорил?
— С кем?
— С Еленой Викторовной.
Он усмехнулся.
— Господи, Марина. Комплимент сделал человеку. Она, между прочим, в отличие от тебя, в доме хоть немного жизни создает.
С тех пор это начало зудеть у нее под кожей.
Не доказательство, не факт — просто мерзкая заноза.
Потом из спальни пропали серьги. Серебряные, маленькие, подарок от подруги. Марина перерыла шкатулку, тумбочку, ящики.
— Ты не видел мои серьги? — спросила она вечером.
— Я похож на человека, который роется в твоих украшениях?
— Я просто спросила.
— Значит, сама куда-то сунула. Или твоя идеальная няня прибрала. Хотя нет, она на такое не похожа.
— А я, значит, похожа на идиотку?
— Не драматизируй.
Через два дня пропал новый детский крем. Потом две тысячи из кошелька. Потом пачка кофе, которую Марина точно не открывала.
— Это уже не случайность, — сказала она тихо, когда Андрей вернулся с работы.
— И на кого ты намекаешь?
— В доме кроме нас бывает только Елена Викторовна.
— Удобно, — кивнул он. — Всегда можно обвинить чужого человека, если у самой голова дырявая.
— Почему ты ее сразу защищаешь?
Андрей резко закрыл холодильник.
— Потому что она единственная тут не истерит.
Марина посмотрела на него так, будто впервые увидела.
— Ты что, спишь с ней?
Он рассмеялся. В голос, нагло, почти весело.
— Ты на себя в зеркало давно смотрела? Паранойя — единственное, что у тебя осталось после декрета?
Этой ночью Марина не спала. Костя вертелся, всхлипывал, а у нее в голове, как заевшая пластинка, крутились смех в прихожей, исчезнувшие деньги, детский плач после ухода няни и спокойное лицо Андрея.
Наутро, когда Елена пришла, Марина нарочно улыбнулась.
— Мне сегодня нужно в поликлинику за справкой. Часа на два. Посидите с Костей?
— Конечно, милая, — сказала Елена. — Не волнуйтесь.
Марина вышла из квартиры, спустилась на этаж ниже и села на подоконник между лестничными пролетами. В руках у нее был старый телефон, на который она накануне установила приложение камеры. Телефон она спрятала на книжной полке в гостиной, между альбомами, оставив крошечный просвет.
Первые двадцать минут ничего не происходило.
Елена носила Костю на руках, тихо напевала, что-то шептала. Марина даже почувствовала укол стыда.
Потом в кадре появился Андрей.
Марина нахмурилась. Он должен был быть в офисе.
Он вошел тихо, без стука, в домашней куртке, с пакетом из аптеки. Елена вскинула голову:
— Вы рано.
— Отменилось все. Ну что, спит?
— Только уложила.
Андрей поставил пакет на стол, подошел слишком близко. Марина сжала телефон до боли.
— Вы напрасно так, — сказала Елена, но голос у нее был не кокетливый, а напряженный.
— Да ладно вам. Она ничего не заметит.
— Андрей, я пришла работать.
— Вот и работайте, — он усмехнулся. — А заодно перестаньте делать из меня монстра. Вы же видите, какая она. То плачет, то молчит, то обвиняет всех подряд.
Марина почувствовала, как у нее холодеет спина.
— Я вижу другое, — неожиданно жестко ответила Елена.
Он не успел ничего сказать. Из детской донесся писк. Елена быстро пошла туда. Андрей оглянулся и тоже вошел в комнату — как раз так, что камера захватила край кроватки.
И тут Марина увидела то, от чего у нее свело челюсть.
Андрей наклонился к ребенку, быстро оглянулся на дверь и двумя пальцами больно ущипнул Костю за бедро.
Малыш зашелся криком мгновенно, захлебываясь, багровея.
Марина перестала дышать.
Елена оттолкнула Андрея так резко, что тот ударился о комод.
— Вы с ума сошли?!
— Тихо ты, — прошипел он. — Не ори.
— Это вы специально? Поэтому он плачет вечерами? Вы это делали и раньше?
— Да что такого, господи, — скривился Андрей. — Пощипал чуть-чуть. Зато потом она весь вечер носится вокруг него и не лезет ко мне со своими разговорами.
У Марины потемнело в глазах.
На записи Елена прижала Костю к себе, покачивая, а Андрей продолжал:
— И вообще, хватит строить из себя святую. Я плачу вам хорошие деньги.
— Мне платит ваша мать, — отрезала Елена. — И теперь я понимаю, почему отдельно, наличными, и просила вам ничего не рассказывать.
— Потому что Маринка психованная.
— Нет, потому что ваша мать знала, что вы опасны.
Он шагнул к ней, лицо перекосилось.
— Слушай, не лезь не в свое дело.
— Еще как в мое, когда вы трогаете ребенка!
Запись дрогнула, звук зашуршал — видимо, Марина так резко вскочила, что чуть не выронила телефон. Она не помнила, как взлетела по лестнице, как вставила ключ, как ворвалась в квартиру.
— Отойди от него!
Андрей обернулся. Лицо его за секунду из злого стало удивленным, потом раздраженным.
— Ты чего вернулась?
Марина не ответила. Она подлетела к Елене, выхватила Костю, прижала к груди. Ребенок еще всхлипывал, мелко, надрывно.
— Ты... — голос у нее сорвался. — Ты щипал его?
— Ты больная? — Андрей шагнул к ней. — Опять спектакль?
— Я все записала, — сказала Марина так тихо, что даже сама испугалась этой тишины. — Каждое слово.
Он побледнел.
— Что?
Елена Викторовна медленно сняла фартук.
— Я тоже свидетель, если что. И, к вашему сведению, я бывшая детская медсестра, а не просто «няня по знакомству». Нина Сергеевна попросила меня присмотреться. Она сказала, что вы в детстве котят душили.
В комнате на секунду стало совершенно тихо. Даже Костя перестал плакать, только судорожно втягивал воздух.
— Моя мать совсем из ума выжила, — прошипел Андрей.
— Твоя мать, похоже, единственная тут хоть что-то понимала, — сказала Марина.
— Не смей...
— Это ты не смей! — сорвалась она. — Не смей подходить к нему. Не смей больше входить в эту комнату. Не смей говорить мне, что я сумасшедшая, когда ты собственного сына мучил только чтобы позлить меня!
Андрей бросился к ней.
— Дай телефон.
Елена встала между ними.
— Только попробуйте.
— Уйди с дороги!
— Андрей, — голос Марины стал ледяным. — Еще шаг, и я вызываю полицию. Запись уже отправлена моей подруге и в облако. Сожрешь потом свой телефон вместе с сим-картой — не поможет.
Он замер.
Трусость всегда быстро проступает сквозь самоуверенность. Минуту назад он был хозяином квартиры, жизни и чужих нервов. Теперь просто стоял посреди комнаты, тяжело дыша и лихорадочно соображая.
— Ты все не так поняла, — сказал он наконец. — Это вообще случайно вышло.
— Случайно — это кружку уронить, — тихо сказала Елена. — А не причинять боль трехмесячному ребенку.
Марина вызвала полицию при нем.
Потом — свою подругу Иру, юриста.
Потом — мать.
Нина Сергеевна приехала раньше всех. Вошла белая как стена, посмотрела на сына и, не говоря ни слова, влепила ему пощечину.
— Я надеялась, что ошиблась, — произнесла она глухо. — Дура старая.
— Мам, ты совсем…
— Замолчи! — она впервые за все время заорала так, что даже Андрей дернулся. — Я всю жизнь тебя покрывала. В школе, в институте, потом после твоих истерик. Думала, перерастешь. А ты вырос вот в это.
Марина стояла у окна, укачивая Костю. Она почти не слышала дальнейших слов. Внутри было пусто и звонко, словно что-то огромное выгорело дотла.
Через месяц Андрей съехал.
Еще через два — начался развод.
Выяснилось многое. И пропавшие деньги, и вещи брал он сам. Часть проигрывал в ставках, часть тратил так, чтобы потом обвинять Марину в рассеянности. С Еленой он не спал — просто пытался с ней заигрывать, потому что ему нравилось чувствовать власть над любым человеком в доме. А Костю он действительно щипал уже не первый раз. Негромко, быстро, туда, где не сразу заметишь. Чтобы ребенок плакал, а Марина казалась дерганой и неадекватной.
— Я думала, ты просто уставшая, — сказала Ира, когда они сидели у нее на кухне после суда. — А он тебя методично сводил с ума. Мелкий домашний злодей. Мерзкий жанр.
Марина слабо усмехнулась.
— Зато теперь я знаю, что была не сумасшедшая.
Елена Викторовна иногда до сих пор приходит к ним — уже не как няня, а как близкий человек. Приносит Косте яблочное пюре, ворчит, что Марина мало ест, и каждый раз перед уходом говорит:
— Ты молодец, что тогда не отвернулась от собственной тревоги.
Это, пожалуй, и было самым страшным открытием во всей истории.
Марина почти убедила себя, что всё выдумала. Что плач ребенка ей мерещится, что деньги теряются сами, что смех в прихожей ничего не значит, что усталость делает ее подозрительной и злой.
А оказалось, ее интуиция не врала.
Врал человек, с которым она делила дом.
И в этой странной, мутной, домашней тьме самой страшной оказалась не няня.
Самым страшным оказался отец ребенка, который каждый вечер возвращался домой и спрашивал с порога не «как сын?», а почему в квартире опять шумно.