Я хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась со старой дверной рамы. Местные жители, или как я их мысленно окрестил, «хранители древностей», провожали меня взглядом, полным искреннего недоумения. Еще бы. Тридцать восемь лет, успешный архитектор из столицы, собственный бизнес, а я тут, в глуши, пытаюсь вдохнуть жизнь в развалины, которые, кажется, и сами не прочь окончательно превратиться в прах. Мой «отпуск» длиной в год казался мне самой абсурдной идеей, пришедшей в голову выгоревшему дотла городскому жителю.
Приехал я сюда не ради «души» и не ради «спасения истории», как трещала мне по телефону моя бывшая секретарша, а просто чтобы сбежать. Сбежать от бесконечных дедлайнов, от душных переговоров, от этого мерзкого ощущения, что ты — винтик в огромной машине, которая медленно, но верно перемалывает тебя в ничто.
Усадьба «Заря» — так ее называли. «Заря забвения», думал я, глядя на облезлые стены и провалившуюся крышу. Мне обещали, что будет сложно, но я не думал, что настолько. Группа волонтеров, человек пять таких же «просвещенных» энтузиастов, как я, уже через неделю разбежалась, оставив меня наедине с этой громадиной и местными чудаками.
Первой чудачкой, конечно, была Елизавета Семёновна. Божий одуванчик, под семьдесят, а энергии хоть отбавляй. Нарисовалась на горизонте сразу, как только моя машина проскрипела мимо ее калитки.
— Ох, милок, приехал-таки! — заголосила она, вытирая руки о передник. — Мы уж не чаяли. Думали, передумаешь.
— Здравствуйте, — я натянул максимально вежливую улыбку, которая, судя по всему, вышла кривовато. — Антон. Архитектор.
— А я Елизавета Семёновна, местная. И краевед я, можно сказать. Про усадьбу эту знаю все! От и до, до каждой щербинки! И детишки мои тоже тут, они ж ее как родную знают, как свой дом, хоть и заброшенный.
Она махнула рукой в сторону троих чумазых пацанов и девчонок, которые стояли за ней, как за каменной стеной, и буравили меня взглядом. От восьми до двенадцати, на вид. Деревенские. Любопытные до невозможности. И что самое неприятное — полные энтузиазма по поводу этой «волшебной усадьбы». Волшебство, которое мне предстояло разгребать.
— Ну что, Антон, с чего начнем? — ее голос звучал так, будто мы сейчас собираемся не мусор вывозить и прогнившие балки менять, а искать клад.
— Начнем с техники безопасности, Елизавета Семёновна. И с того, что детям тут делать нечего. Это опасный объект. Обвалиться может в любой момент, — сказал я, стараясь говорить максимально строго, чтобы пресечь их рвение на корню.
— Ох, ну что вы, милок! Они ж тут с пеленок ползают. Знают каждый уголок! И уж точно никому мешать не будут. Они ж любят ее, усадьбу нашу. Волшебное место, говорят.
Я закатил глаза. «Волшебное место». Да это ж просто куча гнилых досок и кирпичей, которая чудом еще стоит. Мой цинизм, который я так старательно лелеял годами, тут расцвел буйным цветом.
Первые дни были адом. Я ходил по усадьбе, составляя план работ, оценивая масштабы разрушений, а по пятам за мной ходили Елизавета Семёновна и эта детвора. Бабушка рассказывала мне истории про каждый камень, а дети показывали «секретные проходы» и «потайные комнаты», которые на деле оказывались просто обвалившимися нишами и дырами в полу.
— Антон, милок, а вот тут, — Елизавета Семёновна указала на прогнивший подоконник, — тут вот барышня жила, графиня Анна. Она так любила розы, что велела посадить их по всему периметру. И вот говорят, что если в полнолуние подойти сюда и загадать желание, оно обязательно сбудется.
— Ага, особенно если оно обвалится вам на голову, — пробурчал я, осматривая несущую стену. — Елизавета Семёновна, мне нужна тишина. Мне нужно сосредоточиться. Мне не до барышень и роз.
— Волшебное место! — воскликнул один из мальчишек, кажется, его звали Петька, лет десяти. — Тут как-то раз мы видели белку с двумя хвостами!
— И единорога! — подхватила девчушка с косичками, Маша.
— Достаточно! — рявкнул я, не выдержав. — Нет тут никакого волшебства! Есть куча работы, которую нужно сделать! И если вы не прекратите мне мешать, я просто развернусь и уеду обратно в Москву!
Дети разом притихли, опустив головы. Елизавета Семёновна нахмурилась. Я почувствовал себя последним идиотом, но отступать не стал. Пусть знают, что я тут не для игр.
Вечером я сидел на крыльце арендованного домика, на котором уже давно облупилась краска, и звонил старому другу и бывшему партнеру по бизнесу, Сашке.
— Ну что, как там твоя ссылка, Антон? — голос Сашки был полон ехидства.
— Ссылка, Саш, это слабо сказано. Это какая-то параллельная вселенная. Тут люди верят в единорогов и белок с двумя хвостами. И в то, что обваливающиеся руины — это «волшебное место».
— Да ладно тебе, не нагнетай. Отдохни от мегаполиса, прочисти мозги. Ты же ради этого туда и поехал.
— Прочистить мозги? Мои мозги сейчас заняты тем, как не получить по голове куском потолка, который вот-вот рухнет. И как отделаться от местной старушки-краеведа и ее свиты малолетних фантазеров. Она каждую мою попытку измерить стену прерывает очередной легендой про графиню, которая тут привидением бродит.
— Ну, это хотя бы не дедлайны по застройке элитного поселка. Представь, какой стресс ты сейчас переживал бы, если бы не уехал.
— Стресс? Я сейчас в таком стрессе, что готов начать строить вокруг себя бункер из тех самых гнилых досок. Они ж меня просто с ума сведут! Эти дети! Они не дают мне прохода. То «дядя Антон, посмотрите, что я нашел!» — а там какой-нибудь ржавый гвоздь. То «дядя Антон, а правда, что тут под полом золото закопано?»
— Может, закопано? — хмыкнул Сашка.
— Да какое там золото! Хорошо, если мыши не съели последние остатки несущих конструкций. Сашка, я серьезно. Я думал, это будет своего рода медитация. Восстановление, чистое творчество. А это просто борьба с ветряными мельницами и местным фольклором.
— Держись, брат. Год — не так уж и долго. Зато потом рассказывать будешь, как в глуши от городских неврозов избавлялся. И, кстати, помнишь, зачем ты туда поехал? Чтобы почувствовать хоть что-то, кроме выгорания. Может, это и есть твой «новый смысл жизни», просто он пока пахнет плесенью и старой штукатуркой?
— Очень смешно, — сказал я, но в глубине души что-то шевельнулось. Он был прав. Я искал нечто, что снова заставит меня чувствовать. Но пока чувствовал только раздражение и усталость.
Прошла еще неделя, а мои нервы были на пределе. Я ходил по усадьбе в ярко-красной рабочей куртке, чтобы меня было видно издалека, даже в полумраке комнат, и отчаянно пытался абстрагироваться от окружающего мира. Я разбирал завалы в библиотеке, где от книжных корешков осталась лишь труха. Пытался понять, где были окна, где двери, где когда-то стояли роскошные печи.
Елизавета Семёновна, конечно, не сдавалась. Она ждала меня у входа каждый день, как только я подъезжал на своей видавшей виды Ниве, которую я специально купил для этой поездки.
— Антон, милок, а вы знаете, что в этой библиотеке когда-то хранились рукописи самого Пушкина? Говорят, что прадед графа дружил с ним, и вот он подарил им несколько рукописей своих стихов, еще неизданных!
— Елизавета Семёновна, — я вытер пот со лба. — Вряд ли Пушкин писал стихи в этой деревне, да и графья обычно хранили такие вещи в специальных условиях. Не тут. Тут все сгнило.
— Ох, это вы так говорите! А вот детишки наши верят! Вон Петька, он говорит, что видел что-то блестящее за стеллажом, там, где раньше камин был.
— Блестящее? Наверное, осколок бутылки. Или еще какая-нибудь бесполезная находка, — я махнул рукой, но Петька, который, конечно же, тут же материализовался рядом с нами, потянул меня за рукав.
— Дядя Антон, пойдемте! Там правда что-то есть! Я не вру!
Я тяжело вздохнул.
— Ну ладно, показывай. Только осторожно. И не трогай ничего руками.
Петька повел меня в угол комнаты, где когда-то, вероятно, стоял массивный книжный шкаф. За ним, как он утверждал, был камин. Камина не было. Была лишь груда кирпичей и строительного мусора. Он ткнул пальцем в одну из щелей.
— Вот! Вот там! Блестит! Как будто что-то золотое!
Я присел, недовольно пыхтя. Достал фонарик из кармана. Посветил. За грудой мусора, действительно, что-то поблескивало. Металл. Я начал аккуратно разгребать мусор, стараясь не разрушить то, что и так еле держалось.
— Осторожней, милок, осторожней! — причитала Елизавета Семёновна, стоявшая у меня за спиной.
Наконец, я извлек небольшой металлический футляр. Старый, потемневший от времени, но явно не бесполезный. Я отдал его Петьке. Его глаза загорелись. Футляр был пуст, но внутри виднелись следы от какого-то предмета. Возможно, письма, или свитки.
— Пушкин! Это, наверное, его рукописи! — радостно закричал Петька.
— Вряд ли, — сказал я, пытаясь скрыть легкое удивление. — Но это интересная находка. Молодец, Петька.
Его улыбка была до ушей. Он прижал футляр к груди, как будто это был самый ценный клад в мире. И тут я почувствовал что-то. Не раздражение. Не усталость. А что-то… теплое. От искренней детской радости. Это было странно. Непривычно.
Вечером того же дня я снова позвонил Сашке.
— Ну что, нашел золото Пушкина? — он снова подначивал меня.
— Не совсем. Но кое-что нашли. Старый металлический футляр. Пустой. Но… сам факт. Дети были в восторге. И старушка эта, Елизавета Семёновна, тоже. Рассказала целую историю про него, как будто она лично его туда спрятала.
— И что же она на этот раз наплела?
— Сказала, что это, вероятно, был тайник для любовных писем барышни Анны, той самой, которая любила розы. И что футляр этот передавался из поколения в поколение, пока последний владелец не спрятал его, чтобы спасти от революции. Чего только не придумают. Но знаете, Саш, она так это рассказывает… Так искренне, так живо. Будто не книгу читает, а сама там была.
— Ну, так это ж хорошо! Ты хоть отвлекся от своих инженерных расчетов.
— Отвлекся, да. И вот что странно… Я почувствовал что-то. Увидел, как глаза этого мальчишки загорелись. И впервые за долгое время… я улыбнулся. По-настоящему. И дело не в находке, а в этой их вере. Они ж видят в этих руинах не развалины, а историю, тайны, волшебство.
— Вот оно что! Значит, подействовала твоя «терапия». Отлично! Главное, не подхвати там их веру в единорогов.
Я засмеялся.
— Постараюсь. Но знаешь, Сашка, я вдруг подумал: а что, если в их словах есть крупица правды? Не про единорогов, конечно. А про то, что это место не просто куча кирпичей, а нечто большее, чем я видел?
На следующий день я приехал на объект и впервые не стал отмахиваться от Елизаветы Семёновны. Я сам подошел к ней, когда она, опираясь на клюку, осматривала старинную лепнину, которая еще держалась на стенах центрального зала.
— Елизавета Семёновна, — начал я, — вы говорили, что знаете про усадьбу все. А можете рассказать мне про ее первого архитектора? Кто ее строил? Как? Какие были замыслы?
Ее глаза широко раскрылись от удивления, потом в них зажегся огонек. Она выпрямилась, забыв про клюку.
— Ох, милок, ну наконец-то! Я ж вам сколько раз говорила! А вы все чертежи свои крутили, да на стены гнилые смотрели! Вот уж история так история! Архитектор-то был непростой! Звали его Матвей, Матвей Сергеевич. Крепостной, говорят, был, но с золотыми руками и светлой головой. Граф, хозяин усадьбы, выкупил его из крепостной неволи, когда увидел его наброски. И Матвей Сергеевич, он ведь эту усадьбу не просто строил. Он в нее душу вложил.
— Душу? — я скептически поднял бровь.
— Ну да! Он хотел, чтоб она с природой дышала! Вот смотрите, — она подошла к проему, где когда-то было окно. — Видите, как свет падает? Даже сейчас, когда все разрушено, он все равно мягкий, особенный. Матвей Сергеевич говорил, что каждое окно должно ловить солнце по-своему, в зависимости от времени года. А еще он продумал систему вентиляции, чтобы зимой тепло держалось, а летом прохлада. Без всяких этих ваших кондиционеров! Все натуральное, все из дерева, камня, глины. Он даже сточные воды использовал для полива садов! Гений был!
Я слушал, и во мне что-то менялось. Мой профессиональный мозг, давно привыкший к типовым решениям и бездушным проектам, начал обрабатывать информацию. «Дышала с природой», «ловить солнце», «натуральное»… Это звучало… интересно.
— И где же он чертежи свои хранил? — спросил я, и мой голос прозвучал куда более заинтересованно, чем я ожидал.
— Ох, чертежи… Он их никому не доверял. Говорят, что они были спрятаны в самой усадьбе. Как тайна, как часть ее души. Чтобы никто не смог испортить его замысел. Чтобы только тот, кто по-настоящему полюбит это место, нашел их.
Дети, которые, как обычно, крутились неподалеку, услышав наш разговор, тут же оживились.
— А может, это вот тут? — воскликнул Ваня, указывая на потрескавшуюся колонну. — Мы тут стучали, там пусто!
— Или вот там! — подхватила Маша, показывая на каминную полку, из которой торчали гвозди. — Там тоже странное эхо!
Я уже не отмахивался от них. Впервые я начал слушать. Ходил по усадьбе, прикладывая ухо к стенам, постукивая по ним, пытаясь уловить хоть какой-то намек на потайную нишу. Елизавета Семёновна следовала за мной, рассказывая все новые и новые подробности из жизни Матвея Сергеевича, как будто читала мне детектив, где каждый намек был важен.
— Он был очень скрытным человеком, — говорила она, пока я осматривал фундамент. — Но все свои секреты он оставлял в своих творениях. Говорили, что он любил загадки. И что чертежи были зашифрованы, или спрятаны так, что найти их мог только тот, кто понимает его язык. Язык природы, языка дома.
Я несколько дней практически не вылезал из усадьбы. Я забыл про время, про звонки из Москвы, про свою «ссылку». Я был охотником за сокровищами, и моим сокровищем были старые чертежи.
Однажды, когда я в очередной раз осматривал центральный зал, пытаясь понять логику архитектора, Петька подошел ко мне.
— Дядя Антон, а вы заметили, что вот эта стена… она вроде ровная, а вот тут, — он ткнул пальцем в неприметную выпуклость, — она как будто… другая?
Я присмотрелся. Действительно. Среди хаотично обвалившейся штукатурки и повреждений, этот участок стены казался… слишком идеальным. Как будто его специально так сделали. Я осторожно провел по нему рукой. Постучал. Звук был глухим. Отличным от остальной стены.
Мое сердце екнуло.
— Петька, ты гений! — вырвалось у меня.
Дети, собравшиеся вокруг, радостно загалдели. Елизавета Семёновна подошла поближе, с любопытством глядя на стену.
— Что там, милок? Что нашли?
Я взял небольшой молоток и аккуратно начал счищать штукатурку. Под ней оказался… тонкий слой дерева. А за ним — небольшой, едва заметный шов. Я осторожно поддел его стамеской. Деревянная панель медленно подалась, открывая за собой небольшую нишу.
Внутри лежал сверток, обернутый в плотную, вощеную ткань, которая удивительно хорошо сохранилась. Пыльный, но целый. Я с дрожащими руками извлек его.
— Это… это оно! — выдохнул я.
Развернул. Перед моими глазами предстали чертежи. Не просто чертежи, а произведения искусства. Тончайшая графика, выверенные линии, примечания, написанные красивым, старинным почерком. Изумительные, детальные схемы. Системы вентиляции, водоотведения, обогрева. Все, о чем говорила Елизавета Семёновна. Все было здесь. До мельчайших деталей.
— Ох, слава Богу! — воскликнула Елизавета Семёновна, крестясь. — Нашлись! Значит, не зря Матвей Сергеевич старался!
Дети радостно запрыгали.
— Это наши чертежи! Мы их нашли! Дядя Антон, теперь мы узнаем все тайны!
Я почти не слышал их. Мой взгляд был прикован к этим листам бумаги. Профессиональная страсть, которую я считал давно утерянной под завалами рутины, вдруг вспыхнула с новой силой. Это было нечто гениальное. Предвосхищающее свое время. И, как я сразу понял, способное научить меня, архитектора двадцать первого века, гораздо большему, чем все мои университетские учебники.
Я сидел над этими чертежами несколько дней, как над самым ценным кладом. Я понял, что Матвей Сергеевич был не просто архитектором, а настоящим философом, который видел здание как живой организм, часть природы. Его идеи были настолько передовыми, настолько экологичными и эффективными, что современное строительство, со всеми его технологиями, казалось мне после этого каким-то примитивным.
Вечером я снова позвонил Сашке. На этот раз мой голос был совершенно другим.
— Саш, ты не поверишь, что я нашел. Нет, серьезно. Я нашел не просто старые чертежи. Я нашел… гений. Это изменило все.
— Антон, ты что, клад откопал? Золото Пушкина?
— Лучше. Я нашел идею. Понимаешь? Вот у нас все эти проекты, эко-строительство, зеленые стандарты… Это все попытки заново изобрести колесо. А этот Матвей Сергеевич, он его изобрел несколько веков назад, и гораздо лучше. Его системы естественной вентиляции, теплообмена, использования солнечной энергии, даже утилизация отходов… Это же абсолютно фантастически! Это можно применять сейчас!
— Подожди, подожди, — Сашка явно был озадачен. — Ты говоришь про какие-то старые схемы? Это же просто старье, Антон. Применишь ты их. Современные материалы, технологии — совсем другое дело.
— Нет! Ты не понимаешь! Он использовал принципы, которые мы сейчас пытаемся осмыслить заново. Только он делал это из доступных материалов, с невероятной тонкостью и пониманием окружающей среды. Понимаешь, что это значит для архитектуры? Что мы, по сути, потеряли целое направление, целую философию! И это здесь, в этой заброшенной усадьбе!
— Ух ты… — Сашка явно был впечатлен. — От циничного архитектора, который хотел сбежать от людей, до вдохновенного проповедника эко-строительства. Ну ты даешь, Антон. А деньги? Откуда такие средства?
— Гранты. Фонды. Я уже начал набрасывать план. Это же уникальный проект. Он объединяет историю, экологию, образование, туризм. Он имеет все шансы на успех. И мне нужна будет помощь. Твоя помощь. И твои связи. Это не коммерческий проект, Саш. Это… это нечто большее.
Сашка молчал. Потом глубоко выдохнул.
— Ладно, Антон. Я тебя знаю. Если ты так горишь, значит, что-то в этом есть. Присылай свои идеи. Я посмотрю, что смогу сделать. Только не забудь, что ты приехал туда отдыхать, а не создавать новый Вавилон.
— Я и отдыхаю, Саш, — сказал я, улыбаясь. — Отдыхаю душой. Это, наверное, и есть мой новый смысл. И он мне нравится.
Моя жизнь в деревне изменилась кардинально. Я больше не был циником, который просто отрабатывает свой год. Я стал одержимым человеком, но одержимым в хорошем смысле слова. Моей целью было не просто восстановить усадьбу, а дать ей новую, яркую жизнь, превратив ее в современный культурный центр, основанный на принципах Матвея Сергеевича.
Я начал с привлечения внимания. Писал письма, составлял презентации, отправлял заявки на гранты. Елизавета Семёновна стала моим незаменимым помощником. Она знала каждую местную легенду, каждую байку, которая могла оживить историю усадьбы для потенциальных спонсоров.
— Антон, милок, а вот вы упомяните, что в главном зале Матвей Сергеевич хотел установить солнечные часы, которые показывали бы не только время, но и фазы луны! Это же чудо техники!
— Елизавета Семёновна, да, конечно! Это прекрасная деталь! — я записывал каждое ее слово, понимая, что именно эти детали делают проект живым.
Дети тоже стали частью команды. Они не просто бегали и играли. Они помогали мне разбирать завалы, аккуратно очищать старинную лепнину, искать новые артефакты. Они учились отличать разные породы дерева, узнавали названия растений, которые когда-то росли в графском саду.
— Дядя Антон, а это правда, что этот камень особенный? — спрашивал Петька, держа в руках кусок песчаника.
— Правда, Петька. Из него строили стены, потому что он хорошо держит тепло. А вот этот, — я показывал на другой камень, — из него делали фундамент, потому что он крепкий и не боится воды.
Я начал проводить мастер-классы для местных жителей. Сначала приходили с опаской, потом с любопытством, а затем — с настоящим энтузиазмом. Я учил их старинным техникам обработки дерева, работы с глиной, основам энергоэффективного строительства по чертежам Матвея Сергеевича. Это было настоящее возрождение ремесел.
— Ох, Антон, милок, — говорила пожилая женщина, Прасковья, которая раньше занималась только огородом. — А ведь как интересно! Мой дед так же дом строил, я помню! А мы-то все забыли.
— Вот для того мы тут и собрались, Прасковья. Чтобы вспомнить и чтобы передать эти знания дальше, — отвечал я, чувствуя, как внутри меня разгорается не просто профессиональный интерес, а что-то гораздо большее. Чувство общности, принадлежности, служения.
Прошел год. Я стоял посреди обновленного главного зала усадьбы. Те же стены, те же окна, но теперь через них лился яркий свет, отражаясь от свежеокрашенных стен. Воздух был чистым, свежим, наполненным ароматами дерева и старинного воска. Вентиляционная система Матвея Сергеевича работала идеально, создавая комфортный микроклимат.
Усадьба «Заря» стала настоящим культурным центром. Здесь проводились выставки местных художников, мастер-классы по народным ремеслам, лекции по истории и экологии. Появилась небольшая кофейня, где подавали выпечку по старинным деревенским рецептам. По выходным сюда приезжали туристы со всей округи, а иногда и из столицы.
— Антон, милок! — ко мне подошла Елизавета Семёновна, ее глаза светились счастьем. — Вы сделали чудо! Это же не просто усадьба. Это душа деревни! Вы ее вернули!
— Не я, Елизавета Семёновна. Мы. Мы все вместе, — я улыбнулся, глядя на детей, которые теперь, став чуть старше, деловито показывали туристам «секретные проходы» и с гордостью рассказывали истории про Матвея Сергеевича и графиню Анну.
— Дядя Антон, — подбежала Маша, теперь уже почти тринадцатилетняя девчонка. — А вы правда останетесь? Насовсем?
Я присел, чтобы быть с ней на одном уровне, и посмотрел ей в глаза.
— А куда же я теперь денусь, Маша? Это мой дом. И мой смысл.
Вечером я сидел на той же веранде, что и год назад. Только теперь она была отремонтирована, выкрашена в нежно-голубой цвет, а с потолка свисал яркий фонарик. Я пил горячий травяной чай и разговаривал по телефону с Сашкой.
— Антон, есть тут один очень крупный проект. В Дубае. Готовятся тендеры. Твой опыт там просто незаменим. Мы могли бы снова работать вместе. Забудь про свою деревню. Вернись к настоящему делу.
Я сделал глоток чая.
— Нет, Саш. Спасибо за предложение, но нет.
— Что значит «нет»? Ты серьезно? Дубай! Это совсем другой уровень! Мировое признание! Ты же всегда мечтал о таких масштабах!
— Я мечтал, Саш, о другом. О том, чтобы моя работа имела смысл. О том, чтобы создавать что-то живое, а не просто кучу бетона и стекла. Здесь я нашел это. Здесь я чувствую себя нужным. И это «настоящее дело» — это не Дубай. Это вот это, — я обвел рукой окрестности, мысленно охватывая и усадьбу, и деревню, и людей, которые стали мне близки.
Сашка молчал. Он знал меня давно и знал, что если я принимал решение, то это навсегда.
— Ладно, Антон. Я тебя понял. Рад, что ты нашел свое место. Хотя, честно говоря, до сих пор не могу поверить, что ты променял небоскребы на сельскую усадьбу. Но ты выглядишь… счастливым. Это главное, наверное.
— Счастливым, Саш. Очень счастливым, — я улыбнулся. — И знаешь что? Я тут скоро женюсь. На одной прекрасной девушке, которая приехала сюда из соседней деревни помогать мне с проектом. Она тоже верит в волшебство, только не в белок с двумя хвостами, а в то, что старые вещи могут обрести новую жизнь.
Мои глаза смотрели на закат, который раскрашивал небо над усадьбой в немыслимые цвета. Я нашел свой смысл. И он оказался намного ярче и глубже, чем любые небоскребы.