– Мам, я улетаю послезавтра, – сказала я и поставила кружку на стол так аккуратно, будто боялась, что от одного лишнего звука всё посыплется.
Мама подняла глаза от телефона. Очки сползли на кончик носа, и она смотрела поверх них, как учительница, которая не верит в сочинение ученика.
– Куда улетаешь?
– В Тбилиси.
Она сняла очки. Положила на стол. И я поняла, что сейчас будет не разговор, а допрос.
– Марина, тебе тридцать два года. У тебя ипотека, кот и работа в «Кольцо». Какой Тбилиси?
Мне было тридцать два, это правда. Ипотека – однушка на Ботанике, сорок один квадрат, платёж двадцать шесть тысяч в месяц. Кот Бублик, рыжий и толстый, спал на подоконнике. А работа – маркетолог в торговом центре «Кольцо Урала», зарплата семьдесят восемь тысяч, и ни копейкой больше за последние три года.
– Я всё продумала, – сказала я.
Мама надела очки обратно. Это означало, что она переходит в режим следствия.
– Что продумала? Ты квартиру сдашь?
– Да. Алёна согласилась снимать за тридцать тысяч.
– А ипотека?
– Двадцать шесть пойдёт с аренды, четыре тысячи у меня останутся.
Мама посчитала в уме. Я видела, как она шевелит губами.
– Четыре тысячи. На жизнь в другой стране. Ты серьёзно?
– У меня есть накопления.
– Сколько?
Я помедлила.
– Триста двадцать тысяч.
Мама сняла очки снова. Положила их на стол. Потом подняла и снова надела. Жест, который я видела в детстве, когда принесла двойку по алгебре.
– Триста двадцать тысяч – это четыре месяца в чужой стране. Если не шиковать.
– Я буду работать удалённо. Я уже нашла два проекта на фрилансе.
– Какие проекты?
– Ведение соцсетей для кафе в Москве и настройка рекламы для интернет-магазина.
– Сколько платят?
– Тридцать пять и двадцать тысяч.
– Пятьдесят пять тысяч. Без договора. Без гарантий. Вместо семидесяти восьми с пенсионными.
Мама умела считать лучше любого бухгалтера.
А я не умела объяснить ей то, что чувствовала. Как рассказать маме, что каждое утро я просыпаюсь в своей однушке, смотрю в окно на серый двор с детской площадкой, на которой никогда никто не играет, и мне хочется заплакать? Не от горя, не от боли – от ощущения, что жизнь катится по рельсам, которые я не выбирала. Университет – работа – ипотека – пенсия. И между этими точками – ничего. Пустота, заполненная сериалами и доставкой из «Самоката».
– Мам, мне плохо здесь.
– Тебе плохо, потому что ты не ценишь то, что имеешь. У тебя квартира. У тебя зарплата. У тебя мать живая, слава богу.
– Я ценю. Но мне нужно что-то другое.
– Что другое? Хинкали? Вино? Инстаграм с видом на горы?
Это было обидно. И точно.
Я увидела Тбилиси в инстаграме Полины Сергеевой – бывшей одногруппницы, которая уехала год назад. Узкие улочки, черепичные крыши, балконы с виноградом. Полина писала, что снимает квартиру в центре за четыреста долларов, ходит на йогу по утрам и работает из кофейни с видом на Мтацминду. У неё на каждом фото была улыбка, которой я не видела у неё ни разу за пять лет в универе.
Я хотела эту улыбку.
– Мам, я решила. Билет куплен.
Она молчала двенадцать секунд. Я считала.
– Ладно, – сказала она. – Но когда кончатся деньги, не звони мне плакать.
***
Тбилиси встретил меня в октябре жарой в двадцать шесть градусов. В Екатеринбурге в это время уже лежал первый снег, а здесь – солнце, тёплый ветер и запах свежего хлеба из пекарни на первом этаже дома, в котором я сняла комнату.
Не квартиру. Комнату.
Полина, когда я написала ей из аэропорта, ответила через шесть часов. «Привет! Как здорово! Давай на кофе на этой неделе!» Мы встретились через четыре дня. Она выглядела так же, как на фото – загорелая, в льняном платье, с холщовой сумкой и книгой Чарльза Буковски под мышкой.
– Ты квартиру нашла? – спросила она, помешивая капучино бамбуковой палочкой.
– Комнату. На Вере. За двести пятьдесят долларов.
Полина подняла брови.
– На Вере? Ты же в центре хотела?
– В центре – от четырёхсот. У меня бюджет не тянет.
Полина кивнула, и я поняла, что она не собирается предлагать помощь. Её квартиру оплачивал парень – голландец по имени Йорис, который работал в каком-то стартапе и прилетал к ней раз в месяц.
– Слушай, тут главное – расслабиться и довериться городу. Он сам тебя направит.
Я улыбнулась. Город, который направит. У меня было триста двадцать тысяч рублей, которые с каждым днём таяли.
Первый месяц был прекрасным. Я вставала в семь, шла в кофейню «Ленивый дядя» на улице Табидзе, заказывала лавандовый раф за двенадцать лари и работала до обеда. Потом гуляла по Старому городу, фотографировала балконы, ела хачапури по-аджарски за восемь лари и чувствовала себя персонажем фильма о новой жизни.
Москвичка Инна, которой я вела соцсети, платила тридцать пять тысяч. Интернет-магазин – двадцать. Итого пятьдесят пять тысяч рублей, что по тогдашнему курсу составляло примерно тысячу четыреста лари. Аренда – шестьсот пятьдесят лари. Еда, кофе, транспорт – ещё лари четыреста в месяц, если не шиковать. Оставалось триста пятьдесят лари. Двадцать шесть тысяч ипотеки снимались с аренды квартиры.
На бумаге – всё сходилось.
На практике – нет.
В ноябре Инна написала: «Маришка, давай возьмём паузу до января. Сезон кончился, кафе почти не работает». Тридцать пять тысяч исчезли за одно сообщение.
Я осталась с двадцатью тысячами от интернет-магазина.
И с накоплениями, которые за первый месяц просели до двухсот восьмидесяти тысяч, потому что перелёт, депозит за комнату и вся мелочь, о которой не думаешь заранее, – переходник для розеток, зимняя куртка (оказалось, в Тбилиси зимой бывает плюс три), сим-карта, аптечка.
Я села на кровати в своей комнате на Вере. Комната – двенадцать квадратных метров, одно окно во двор, за стеной – грузинская семья с тремя детьми, которые ложились спать в одиннадцать вечера и вставали в шесть утра. Потолок с трещиной, из которой зимой начала капать вода. Общий туалет на этаже. Душ – в подвале.
В Екатеринбурге у меня была однушка с ванной, отдельным санузлом и балконом.
Но я не сдавалась.
***
В декабре я познакомилась с Дато. Не романтика – бизнес. Дато держал маленькую пекарню на Агмашенебели и искал кого-то для инстаграма. Мы встретились в его пекарне – он стоял за прилавком, большой, с мучными руками и густыми бровями, из-под которых смотрели умные карие глаза.
– Хочу, чтобы у меня был инстаграм, как у этих, – он показал телефон с экраном, залепленным мукой. На экране – аккаунт московской пекарни с миллионом подписчиков.
– Могу сделать, – сказала я.
– Сколько?
Я подумала. В Екатеринбурге я бы сказала «тридцать тысяч». Но здесь – другая экономика. И другое моё положение.
– Четыреста лари в месяц.
Дато покачал головой.
– Двести.
– Триста. И я получаю бесплатный обед каждый день.
Он рассмеялся. И согласился.
Триста лари – это было примерно двенадцать тысяч рублей. За работу, которая в Екатеринбурге стоила бы тридцать. Но зато – бесплатный обед. Лобиани, хачапури, иногда кубдари. Дато кормил щедро.
К январю мой бюджет выглядел так: двадцать тысяч от интернет-магазина, двенадцать от Дато, аренда – шестьсот пятьдесят лари, еда (благодаря обедам у Дато) – триста лари. Я едва сводила концы с концами, а накопления упали до двухсот десяти тысяч.
Позвонила мама.
– Как дела?
– Отлично, – сказала я.
– Работаешь?
– Да, три проекта.
– Три? В прошлый раз было два.
– Нашла ещё один. Местная пекарня, веду им соцсети.
– Сколько платят?
Я помедлила. Мне было стыдно.
– Нормально платят. Мам, здесь всё по-другому. Здесь деньги по-другому работают.
– Деньги везде работают одинаково, Марина. Их либо хватает, либо нет.
Она была права. И это бесило больше всего.
***
Февраль стал месяцем, когда я впервые подумала о возвращении. Но не из-за денег. Из-за Полины.
Мы виделись раз в две недели. Она приглашала меня на бранчи, йога-ретриты и «саунд-хилинг» за восемьдесят лари. Я ходила на бранчи – за свой счёт, конечно, – и слушала, как Полина рассуждает о «потоке», «принятии» и «вселенной, которая всё устроит».
На одном из бранчей, в кафе на крыше с видом на Нарикалу, собрались восемь человек. Все – из России, все – «нашли себя» в Тбилиси. Дизайнер Кирилл, копирайтер Маша, фотограф Лёша, «коуч по предназначению» Света и ещё четверо, чьи профессии я не запомнила.
Света, женщина лет сорока пяти с серебряными кольцами на каждом пальце, спросила меня:
– А ты чем занимаешься?
– Маркетолог.
– Нет, я имею в виду – чем ты занимаешься по-настоящему? В чём твоё предназначение?
Я посмотрела на неё. В Екатеринбурге таких людей я обходила стороной, а здесь они были повсюду.
– Моё предназначение – платить ипотеку, – сказала я.
Никто не засмеялся. Полина посмотрела на меня так, будто я испортила вечеринку.
– Мариш, ты просто ещё не раскрылась. Это нормально. Некоторым нужно больше времени.
Мне нужно было больше денег. Но это здесь не принято произносить вслух.
Вечером я сидела в своей комнате и считала. Накопления – сто семьдесят тысяч. Инна не вернулась в январе, как обещала. Написала: «Давай в марте, может быть». Интернет-магазин задерживал оплату уже третью неделю. Дато платил стабильно, но триста лари в месяц – это слёзы, а не зарплата.
На дворе февраль, в Тбилиси пять градусов и сырой ветер с гор. В моей комнате нет отопления – только обогреватель, который жрал электричество и добавлял к счёту ещё сто лари в месяц.
Я натянула два свитера, залезла под одеяло и открыла приложение «Авито». Набрала: «Маркетолог, Екатеринбург, удалённо». Семьдесят вакансий. Зарплаты – от шестидесяти до ста двадцати тысяч. Одна – сто тысяч, маркетолог в агентство недвижимости, полная занятость, можно удалённо.
Я закрыла приложение.
Я же приехала сюда не для того, чтобы через четыре месяца искать работу в Екатеринбурге.
***
В марте случилось то, что случается со всеми, кто бежит от реальности, – реальность догнала.
Интернет-магазин закрылся. Владелец прислал голосовое: «Мариш, мы сворачиваемся, спасибо за работу, удачи». Двадцать тысяч – всё. Их не стало.
Осталось триста лари от Дато и накопления, которые похудели до ста тридцати пяти тысяч.
Я начала экономить. Перестала ходить в кофейни – варила кофе дома в турке, которую купила на блошином рынке за пять лари. Перестала покупать фрукты на рынке – только хлеб и сыр. Обед у Дато стал главным приёмом пищи за день.
Дато заметил.
– Маринка, ты что, не ешь? – спросил он, когда я в третий раз за неделю попросила завернуть остатки с собой.
– Ем. Просто экономлю.
Он посмотрел на меня тем взглядом, каким смотрят, когда всё понимают.
– Если надо – могу платить четыреста. Но с апреля. Сейчас зима, людей мало.
Четыреста лари вместо трёхсот. Прибавка в четыре тысячи рублей. Я чуть не расплакалась от благодарности за сумму, которую в Екатеринбурге потратила бы на одну доставку.
В середине марта мне позвонила Алёна – квартирантка из Екатеринбурга.
– Маринка, извини, но у меня ситуация. Мне нужно съехать в апреле.
Я села на кровать. Ноги стали ватными.
– Как – съехать? У нас же договор до октября.
– Я понимаю. Но Серёжа предложил жить вместе, и мы нашли квартиру.
– Алён, ты же понимаешь, что я ипотеку с этих денег плачу?
– Я понимаю. Но я же не могу из-за тебя отказаться от личной жизни?
Она сказала это так, будто это я была виновата. Я повесила трубку и пятнадцать минут сидела, глядя на трещину в потолке.
Двадцать шесть тысяч ипотеки в месяц. Без арендатора – из моих накоплений. Сто тридцать пять тысяч делим на двадцать шесть – пять месяцев. И это только ипотека, без еды и аренды комнаты.
Я подошла к окну. Внизу – двор с бельевыми верёвками, на которых сохло чьё-то бельё. Тбилиси, который я полюбила за его балконы и хинкали, вдруг показался мне ловушкой. Красивой, тёплой, пахнущей специями ловушкой, из которой у меня не было денег выбраться.
Я набрала маму.
– Мам.
– Что случилось?
– Алёна съезжает.
Пауза. Я слышала, как мама дышит.
– Я тебе говорила.
Три слова. И каждое – как камень.
– Мам, я знаю. Не надо.
– Что «не надо»? Ты бросила работу, улетела в другую страну, живёшь на копейки, и теперь ещё квартира пустая стоит. Что «не надо»?
Руки у меня тряслись. Не от холода – от того, что она была права, а я не могла этого признать.
– Я разберусь.
– Как? Ты четыре месяца «разбираешься», а ситуация только хуже.
– Я найду нового жильца.
– Из Тбилиси? Удалённо? Кого ты найдёшь?
Я нашла. Через «Авито», за две недели и четырнадцать звонков. Парень по имени Олег, студент, готов платить двадцать пять тысяч. На тысячу меньше, чем ипотека. Но выбора не было.
Олег заехал в середине апреля. Алёна, уходя, оставила на кухне грязную плиту, царапину на ламинате и открытое окно. Олег прислал фото, и я, сидя в своей комнате в Тбилиси, на расстоянии трёх тысяч километров, смотрела на свою квартиру и чувствовала себя идиоткой.
***
К маю моя новая жизнь выглядела так. Доход: четыреста лари от Дато (шестнадцать тысяч рублей) и случайные заказы с фриланс-бирж – иногда пять тысяч, иногда ничего. Расход: аренда комнаты – шестьсот пятьдесят лари, электричество – восемьдесят лари, еда – двести лари (спасибо обедам у Дато). Разница покрывалась из накоплений, которые к маю составляли восемьдесят две тысячи.
Восемьдесят две тысячи. Я уехала с тремястами двадцатью.
За семь месяцев я потратила двести тридцать восемь тысяч рублей накоплений. Сверх того, что зарабатывала.
Полина позвала меня на день рождения. Ей исполнялось тридцать три, и праздник был в ресторане на Мтацминде. Я посмотрела меню онлайн – средний чек сто лари. У меня в кошельке было сорок.
– Полин, я, наверное, не смогу, – написала я.
– Почему?
– Занята.
– Мариш, ну ты что. Все наши будут.
«Наши». Я подумала – кто эти «наши»? Люди, которых я знаю полгода? Которые ни разу не спросили, как я справляюсь? Которые на каждом бранче говорят про «вселенную» и «поток», а когда у тебя кончаются деньги, даже не замечают?
Я пошла. Надела единственное платье, которое взяла из Екатеринбурга, – синее, до колена, ещё с выпускного корпоратива. Заказала самое дешёвое – салат за двадцать два лари и бокал вина за пятнадцать.
Света-коуч сидела напротив. Она рассказывала, как провела ретрит на Бали за три тысячи долларов и «перезагрузила свою матрицу».
– А ты, Маришка, как? Нашла своё предназначение?
Я посмотрела на неё. На её серебряные кольца, на её шёлковую блузку, на её уверенность, что мир – это игровая площадка, где главное – «поймать вибрацию».
– Нет, – сказала я. – Я нашла пекарню, где мне платят двенадцать тысяч рублей в месяц за ведение инстаграма. Это моя вибрация.
Кирилл-дизайнер хмыкнул. Полина отвела глаза.
– Ты просто в сопротивлении, – сказала Света. – Это нормально. Деньги – это энергия, и если ты не можешь их привлечь, значит, у тебя блок.
Мне захотелось встать и уйти. Блок. У меня блок. Не отсутствие клиентов, не закрывшийся интернет-магазин, не квартирантка, которая сбежала к парню, – а блок. Энергетический.
Но я досидела до конца. Заплатила свои тридцать семь лари, улыбнулась и пошла домой пешком, потому что на такси не было денег. Сорок минут по ночному Тбилиси, мимо освещённых баров, откуда слышался смех, мимо пар на мосту Мира, мимо всей этой красоты, которая стоила денег, которых у меня не было.
Дома я легла на кровать и посчитала. Если ничего не изменится, денег хватит до июля. В июле – ноль. И ипотека, которую надо платить, потому что Олег покрывает только двадцать пять из двадцати шести тысяч.
Я открыла инстаграм Полины. Новое фото: она на дне рождения, в золотом платье, с бокалом шампанского, подпись «Благодарю Вселенную за этот город и этих людей». Сто двадцать три лайка. Двенадцать комментариев.
Я закрыла инстаграм и уставилась в потолок.
В Екатеринбурге сейчас конец весны. Зелёные дворы, тополиный пух, шашлыки на Шарташе. Мои подруги Таня и Настя, с которыми я не виделась полгода. Мамины пирожки с капустой. Моя квартира с балконом и ванной. Моя жизнь, от которой я сбежала.
А здесь – комната без отопления, трещина в потолке, и триста лари на счету за работу, которая в нормальных обстоятельствах стоит втрое дороже.
***
В июне я приняла решение.
Не сразу. Не в одно утро. Это копилось три недели, как вода в той трещине в потолке – капля за каплей, пока не прорвало.
Первый звонок был от Олега.
– Маринка, тут такое дело. В ванной труба потекла. Сантехник говорит – семь тысяч.
Семь тысяч рублей. У меня на счету было шестьдесят три.
– Олег, вызови, я переведу.
Перевела. Осталось пятьдесят шесть.
Второй звонок – от Дато.
– Маринка, я пекарню закрываю на лето. Еду к родителям в Кахетию. Вернусь в сентябре.
Четыреста лари – исчезли. Как и бесплатные обеды.
Я сидела в своей комнате, в которой от жары нечем было дышать – тридцать четыре градуса, и никакого кондиционера. За стеной грузинские дети кричали и носились. За окном – балконы с бельём. И я подумала: вот я. Тридцать два года. Без работы, без денег, без перспектив. В чужой стране, в чужом городе, в чужой комнате.
Я приехала сюда за улыбкой, которую увидела у Полины на фото. За ощущением свободы. За «настоящей жизнью».
А получила комнату в двенадцать метров, кофе из турки и страх открыть банковское приложение.
Мне стало стыдно. Не перед мамой – перед собой. Я вспомнила, как говорила: «Я всё продумала». Как считала расходы на бумажке, нарисовав ровные столбики «доход» и «расход». Как всё сходилось. На бумажке.
В реальности ничего не сходилось. Потому что реальность – это не столбики. Это Инна, которая пропадает на полгода. Это интернет-магазин, который закрывается. Это Алёна, которая съезжает к парню. Это труба, которая течёт за три тысячи километров от тебя.
Я позвонила маме. Было девять вечера в Тбилиси и одиннадцать в Екатеринбурге. Мама не спала – смотрела «Султан моего сердца».
– Мам.
– Что?
– Ты была права.
Тишина. Я слышала, как в телевизоре кто-то говорит по-турецки.
– В чём я была права, Марина?
– Во всём. Денег нет. Работы нет. Дато закрыл пекарню. Я тут одна, и мне негде взять деньги на июль.
Мама выключила телевизор. Я поняла это по наступившей тишине.
– Сколько у тебя на счету?
– Пятьдесят шесть тысяч.
– Билет домой сколько стоит?
Я посмотрела. Тбилиси – Екатеринбург, с пересадкой в Стамбуле.
– Двадцать восемь тысяч.
– Половина того, что осталось.
– Да.
– Покупай. Завтра.
***
Я не купила билет завтра. Купила через неделю.
Потому что мне нужно было сделать одну вещь. Я написала Полине: «Полин, давай увидимся. Я уезжаю».
Она ответила через два дня: «Ой, как жалко! Давай в четверг?»
Мы встретились в той же кофейне, где виделись в первый раз. Полина пришла в новом льняном платье, с новой книгой – на этот раз Паулу Коэльо – и с той самой улыбкой.
– Ты уезжаешь? – спросила она, будто речь шла о походе в магазин.
– Да. Денег нет. Работы нет. Возвращаюсь.
Полина помешала свой капучино.
– Мариш, может, тебе просто нужно ещё немного времени? Я первые полгода тоже мучилась.
– Полин, у тебя квартиру оплачивает Йорис. У тебя нет ипотеки. Ты дизайнер с портфолио на «Бихансе» и клиентами из Европы. У нас разные стартовые условия.
Она моргнула. Я впервые сказала ей это вслух, и мне стало легче. Не от злости – от правды.
– Ну, я не виновата, что у меня есть Йорис, – сказала она.
– Конечно, нет. Я не об этом. Я о том, что «доверься городу» – это совет для тех, у кого есть подушка. А у меня подушки нет.
Полина улыбнулась – тепло, но как-то мимо. Как улыбаются, когда не понимают и не хотят понимать.
– Ну, ты всегда можешь вернуться, – сказала она.
Я допила кофе, который в этот раз оплатила сама – последний лавандовый раф в «Ленивом дяде». Двенадцать лари. Четыреста восемьдесят рублей за чашку кофе.
В Екатеринбурге в «Кофе Лайк» он стоит сто сорок девять.
Мы обнялись. Полина пахла жасмином и чужой жизнью.
***
Прощание с Тбилиси было странным. Я шла по Руставели, мимо театра, мимо книжных развалов, мимо старика, который каждый день продавал гранаты на углу. Город был красивым. По-настоящему красивым. И я его любила.
Но любовь не платит ипотеку.
Зашла к Дато попрощаться – он ещё не уехал в Кахетию. Стоял за прилавком, месил тесто.
– Уезжаешь? – спросил он, не поднимая глаз.
– Да.
– Правильно, – сказал он. – Домой – всегда правильно.
И протянул мне пакет с хачапури и бутылку домашнего вина.
– На дорогу.
У меня защипало в глазах. Этот человек, который платил мне триста лари в месяц, дал мне больше, чем все «духовные» люди с их ретритами и предназначениями.
В аэропорту я сидела с рюкзаком, двумя чемоданами и пакетом от Дато. На счету – двадцать четыре тысячи рублей. Восемь месяцев назад я улетала с тремястами двадцатью.
Телефон зазвонил. Мама.
– Вылет во сколько?
– Через три часа.
– Я пирожки поставлю к твоему приезду.
– С капустой?
– С капустой.
Я положила трубку и посмотрела в окно. Горы. Солнце. Тбилиси, который я полюбила и который не смогла себе позволить.
***
Екатеринбург встретил меня дождём. Мама стояла у выхода из зоны прилёта, в своём бежевом плаще и с зонтом, который она носила с две тысячи пятнадцатого года.
– Похудела, – сказала она, обнимая меня.
– Ага.
– И загорела.
– Это Тбилиси.
– Поехали. Пирожки стынут.
В машине – папино старое «Рено», которое мама так и не продала, – я смотрела на город. Серый, мокрый, с пробками и рекламными щитами. Улица Малышева. Площадь 1905 года. Дом правительства. Плотинка.
Всё было на месте. Ничего не изменилось. Только я.
Дома пахло тестом и капустой. Бублик, которого привезла от соседки, куда его отдавала на время отъезда, спрыгнул с дивана и подошёл, обнюхал мои ботинки. Потом мяукнул и ушёл обратно на диван.
– Предатель, – сказала мама. – Привыкнет.
Я ела пирожки и плакала. Мама не спрашивала почему. Просто подливала чай.
***
Прошло четыре месяца. Я устроилась на работу – маркетолог в агентство недвижимости «Этажи», зарплата девяносто две тысячи. Больше, чем в «Кольце Урала». Олег по-прежнему снимает мою квартиру, я живу у мамы и откладываю по тридцать тысяч в месяц. Накопления – сто сорок две тысячи. Медленно, но растут.
Бублик снова спит у меня на подушке. Мама кормит нас обоих.
Иногда вечером я открываю инстаграм Полины. Она по-прежнему в Тбилиси. Новые фото: йога на рассвете, вино в Сигнахи, закат с Нарикалы. Улыбка на каждом кадре.
А я сижу в Екатеринбурге, в маминой квартире, на диване, который помню с детства. За окном – двор, первый снег, дети лепят снеговика.
И знаете что? Мне нормально.
Не прекрасно. Не «я нашла своё предназначение». Нормально. У меня есть работа, зарплата, кот и мама, которая печёт пирожки. У меня нет балконов с виноградом и лавандового рафа за двенадцать лари.
Но у меня есть ванна. Отдельная. С горячей водой. И мне не нужно спускаться в подвал, чтобы помыться.
Мама говорит: «Я же говорила». Каждый день. Иногда дважды.
Подруга Таня говорит: «Ну хоть попробовала, теперь не будешь жалеть».
А Настя говорит: «Восемь месяцев и двести пятьдесят тысяч на ветер? Ты серьёзно? Можно было машину купить».
Полина иногда пишет: «Возвращайся, тут стало ещё лучше!»
А я не знаю, что думать. Я уехала, потому что мне было плохо. Вернулась, потому что кончились деньги. Если бы деньги не кончились – осталась бы? Наверное. Была бы счастлива? Не знаю.
Мне тридцать три. У меня нет мужа, нет детей, нет своего жилья (ипотечная однушка – не своя, пока не выплатишь). Зато у меня есть опыт. Восемь месяцев в другой стране. Двенадцать квадратных метров, трещина в потолке и Дато с его хачапури.
Иногда я думаю: может, я трусиха? Может, надо было остаться, потерпеть, найти работу, поднять?
А потом открываю банковское приложение, смотрю на баланс и понимаю: нет. Я вернулась вовремя. Ещё месяц – и ипотеку было бы нечем платить.
Мама не простила. То есть, формально – она рада, что я вернулась. Но каждый раз, когда я заговариваю о путешествиях, она снимает очки, кладёт их на стол и говорит: «Марина». Одним словом. И я замолкаю.
Я на неё не обижаюсь. Она была права. Но иногда мне кажется, что она слишком довольна тем, что была права. Как будто мой провал – её победа. И от этого внутри что-то сжимается.
Мы не ссоримся. Мы просто не говорим о Тбилиси. Как будто этих восьми месяцев не было.
А они были. И я не жалею. Или жалею. Я не уверена.
Вот что я хочу спросить. Я глупая была, что уехала? Или глупая, что вернулась? Может, надо было продержаться ещё? Или правильно сделала, что не стала ждать, пока дно?
Как бы вы поступили на моём месте?