Когда жизнь Виктора превратилась в пепел, он вспомнил о горах. Буквально.
Квартира в панельной девятиэтажке сгорела за сорок минут. Он стоял посреди двора, сжимая в руке паспорт — единственное, что успел схватить с тумбочки в прихожей, да еще конверт, который так и не распечатал. Письмо было мятое, со штемпелем горного райцентра, оно лежало поверх паспорта, когда Виктор выбивал ногой дверь, уже задыхаясь в дыму.
Развод, увольнение, а теперь еще и это. Ни жены, ни работы, ни дома. Дно пробито, и оттуда даже не тянуло сыростью — оттуда тянуло космической пустотой. В такие моменты или в петлю, или к черту на кулички.
Виктор разорвал конверт дрожащими пальцами прямо там, во дворе, под вой сирен. Дядька Миша выводил карандашом, словно боялся, что шариковая ручка порвет бумагу: «Приезжай, Витя. Места много, воздух чистый. Отдохнешь».
Дядька с теткой жили высоко в горах, в селе, где время текло иначе. Козы, огороды, сенокос вручную. Телевизор ловил не всегда, приходилось постоянно крутить антенну, а интернет существовал только в райцентре — за сотню километров петляющих серпантинов. В детстве Виктор любил эту глушь. А потом вырос и забыл о ней, как забывают дорогу туда, где давно уже не живут.
Он снял с карты остатки налички, запер сгоревшую квартиру и уехал. От тоски, от вони гари, от себя самого.
Родичи встретили по-свойски. Накормили — и давай грузить работой. Копай, таскай, чини, пили. Виктор вкалывал, пока спина не начинала гудеть, и это работало: мысли сворачивались, отключались. Но энергия ещё оставалась, хозяйство у дядьки небольшое, и он, дурак, навязался к соседу.
Сосед — старик. Тощий, молчаливый. Кожа мятая, как газета, которую жевали, а потом выплюнули. Звали его Румын. Просто Румын, и всё.
Когда тетка услышала, куда он собрался, она побелела. Лицо выцвело, даже губы серыми стали. Перекрестила его трясущейся рукой, вцепилась в запястье:
— Не смей! Не ходи к нему! Он... он нелюдь!
Виктор хмыкнул. Деревенщина, мать её. Сглазы, порчи, заговоры на дохлых мышах. Тетка чуть не ревела, дядька молчал, хмурился. А вечером, за ужином, рассказал.
— Объявился он тут лет двадцать назад, — дядька скребанул ложкой по дну тарелки, на Виктора не смотрел. — Утром бабы вышли скотину встречать, а он посреди улицы лежит. Весь в крови, рожа разбита, еле дышит. Чужой. Никто его не знал.
Председатель хотел в район ехать, милицию вызывать. А тут Лючия вмешалась. Бабка старая, травами лечила, шёпотом заговаривала. Забрала его к себе. Выходила. А когда померла — он в её хате и остался. Живёт один. Мотоцикл купил, хозяйство завёл. Мужики удивлялись: откуда деньги? Митрий, дурак, пристал к нему с расспросами.
Дядька замолчал. В тишине мышь скреблась за печкой, настырно так, противно.
— И что? — не вытерпел Виктор.
— А наутро Митрий на ровном месте споткнулся и ногу сломал. В двух местах. С тех пор хромает. — Дядька поднял глаза, тяжёлые, как камни. — Ты это... не лезь. Не дразни.
Виктор отмахнулся. Совпадение. Кому верить — деревенским бабкам?
Но к старику присматривался.
Работали молча. Румын показывал пальцем — Виктор делал.
Как-то копался он в огороде, лопата сломалась, понадобилась новая. Подошёл к окну, чтобы окликнуть хозяина, — и застыл.
Старик стоял спиной к стеклу, перед столом. На столе — россыпь денег. Мятые бумажки, мелочь, всё в кучу. Румын не считал. Он медленно водил над деньгами сухой веткой полыни. Раз. Два. Три. Крест-накрест.
А потом три раза сплюнул через левое плечо.
Виктор отшатнулся от окна. Сердце колотилось где-то в горле. Чушь? Конечно, чушь. Но из детства, из бабкиных сказок, всплыло: так порчу снимают. Или наводят. Или деньги привораживают.
В ту ночь он не спал. Ворочался, слушал, как ветер гоняет по крыше сухие листья. А под утро, выйдя во двор до ветра, заметил его. Румын крался вдоль плетня со старым рюкзаком за плечами, уходил в сторону леса, туда, где чернела пасть старой штольни.
Ноги сами понесли Виктора за ним. Глупо. Опасно. Но любопытство оказалось сильнее страха.
часть 2
Виктор пошёл за стариком.
Хорошо, рубаха у Румына белая — в темноте маячит, не потеряешь. Шли долго: в гору, потом лесом. Виктор прятался за кустами, дышал через раз, старался не шуметь.
Подошли к какой-то скале. И тут старик исчез.
Просто моргнул — и нет его. Только что белел впереди, и пусто. Виктор из кустов не высунулся, переждал. Минута прошла, другая. Тишина, только ветер шуршит сухими листьями.
Потом снова забелело. Румын вышел прямо из скалы, будто сквозь камень просочился. Поправил рюкзак и потопал обратно в село.
Виктор не пошел за ним. Его другое зацепило: куда старик исчезал?
Выждал, пока старик скроется из виду, и вылез из кустов. Подошел к скале, чиркнул зажигалкой. Огонек слабый, ветер так и норовит задуть. Но разглядел: узкая щель, почти незаметная. Расщелина в камне, и вроде даже не природная — слишком ровная, будто рукотворная.
Пролез внутрь.
Темнота — хоть глаз выколи. Зажигалка коптит, тени пляшут по стенам. Глаза потихоньку привыкли. Большой зал, настоящий каменный мешок. Впереди, в глубине, темнели какие-то кучи, похожие на тряпье.
Виктор двинулся туда. На полпути нога обо что-то звякнула. Наклонился, поднял. Монета. Тяжелая, с палец толщиной, в свете зажигалки отливала желтым. Золото? Сунул в карман, выпрямился, посветил дальше.
И обмер.
То, что он принял за тряпье, оказалось скелетами. Человеческие кости в истлевшей одежде. Один — в доспехах, ржавая кольчуга кусками свисала с ребер. Черепа скалились, из черных глазниц так и тянуло могильным холодом.
Секунду смотрел, и вдруг ему показалось: один шевельнулся. Костяной рукой, повел.
Виктор заорал не своим голосом и вылетел из расщелины, как пробка из бутылки. Рванул вниз, через лес, через кусты, без дороги, сам не зная куда. Ветки хлестали по лицу, сердце колотилось где-то в ушах, перед глазами все плыло.
Заплутал. К утру только вышел к селу. Ноги дрожали, руки тряслись, рубаха хоть выжимай.
В хате разделся, и из кармана джинсов на пол выкатилась монета. Звякнула, покатилась, под кровать. Он достал, посмотрел. Золотая, с какими-то непонятными знаками. Старинная, тяжелая.
Спрятал в сумку и завалился спать.
Проснулся к вечеру. Голова чугунная, во рту сушь, будто всю ночь песок жевал. Сидел на кухне, пил чай, а сам про монету думал.
Тут дверь скрипнула. Румын зашел.
Тетка ахнула, перекрестилась и выскочила из комнаты. А старик подошел к столу, положил деньги — за работу рассчитаться. Смотрит на Виктора, глаза светлые, рысьи, будто насквозь видят.
— Работник ты хороший, — говорит. — Да и человек неплохой. Совет тебе дам.
Виктор насторожился, молчит.
— Каждый раз, когда деньги тратить будешь, мысленно говори: «Не прощаюсь, новой встречи дожидаюсь, обратно приходите, родных приводите». Понял?
Виктор кивнул. А старик улыбнулся — криво, одними губами.
— И всегда при деньгах будешь. При своих деньгах.
Виктор покраснел. Понял: Румын про монету знает. Но старик ничего не спросил, развернулся и ушел.
Тетка потом все углы крестила, святой водой брызгала, шептала что-то. А Виктора как током ударило: домой надо. Срочно. Прямо завтра.
Утром собрался и уехал.
Год прошел.
Монета та золотой оказалась, настоящей. Он над ней ритуал с полынью провел — как у Румына подсмотрел. А когда продавал, попрощался, как велел старик: мысленно, чтоб никто не слышал.
«Не прощаюсь, новой встречи дожидаюсь, обратно приходите, родных приводите».
Денег выручил — на небольшой бизнес хватило. Свою ремонтную бригаду собрал. Дело пошло. Квартиру новую купил — лучше прежней. С девушкой хорошей познакомился, скоро свадьба.
Все хорошо. Даже слишком хорошо.
Только по ночам иногда просыпается. Лежит, смотрит в потолок и думает: зачем он это сказал? Кого позвал?
Вчера под утро ему почудился голос. Тихо так, будто имя его из коридора шепчут. Не выдержал, встал, прошелся по квартире. Пусто.
А сегодня девушка спросила за завтраком:
— Витя, а почему у нас в прихожей земля рассыпана? Следы какие-то... будто с кладбища натоптали.
Он посмотрел на свои ноги. Чисто.
Потом перевел взгляд на дверь спальни. Из-под нее, по паркету, тянулась тонкая дорожка — темная, влажная, липкая.
Конец
Спасибо за прочтение! Ставьте лайки, пишите комментарии — мне важно ваше мнение. А ещё приглашаю вас на свой канал в Max. Нас там уже больше 500 человек. Заходите почитать и побеседовать.