У костра сидели двое: один не помнил, сколько раз умирал, второй — сколько раз смотрел, как умирают другие. Кто из них был страшнее — Лин не понял до сих пор.
Ночь выползла из леса бесшумно, как зверь, который давно следит за тобой и только сейчас решил показаться. Лин сидел у костра напротив фигуры в балахоне. Пламя лизало сухие ветки, выхватывая из темноты корявые стволы, корни, похожие на сплетённые пальцы, и край серой ткани, которая не собирала лесной сор. Странно, но Лин не чувствовал холода. Впервые за всё время здесь.
– Ты думаешь, что умер, — голос Стервятника был ровным, без интонаций, будто он читал книгу, которую сам написал тысячу лет назад. – На самом деле ты просто перевернул страницу в книге, которую никогда не учился читать.
Лин молчал, вороша палкой угли. Вопросов было столько, что они давили, не давая дышать. Он выбрал первый, самый тяжёлый.
– Что это было? Смерть. Казнь. Я чувствовал, как топор вошёл в шею. А потом - клетка. Снова. Я всё помню. Каждую секунду. Я видел своё обезглавленное туловище. Это не сон.
– Сон, — Стервятник поправил его. – Сон — это когда просыпаешься и ничего не помнишь. А ты помнишь. Значит, это не сон. Это узел.
– Какой узел?
– Ты завязал его, когда убил стражников возле фермы. Здесь это называется “узел”. Развязал - пошёл дальше. Затянул туже - вернулся на шаг назад. Ты затянул. Пришлось резать.
– Меня казнили. Это называется “резать”?
Стервятник чуть повернул голову. Из-под капюшона на Лина упал взгляд - старый, бесконечно усталый, но в нём не было ни капли жалости.
– Ты умер не потому, что тебя казнили. Ты умер потому, что твой срок в этой петле кончился. Казнь была просто… оформлением. Здесь любят оформление. Красивое. Жуткое. Чтобы запомнил.
– Старики, — Лин сжал палку так, что она хрустнула. – Элиас, Марта. Почему? По ощущениям меня не было несколько дней. Вернулся - могилы. Кто?
– Никто.
– Что значит “никто”?
Стервятник вздохнул. Этот вздох был похож на шелест сухих листьев.
– Они умерли. Сами. От старости.
– Это было… — Лин замялся, пытаясь вспомнить, сколько действительно прошло время его отсутствия. – День? Два? Неделя?
– Время здесь лжёт, — перебил Стервятник. – Но не для всех. Для тебя - лжёт. Для них - текло ровно. Семь лет. Или восемь. Они прожили свою жизнь. Хорошую. Тихую. Ты был в ней искрой. Они согрелись и угасли.
Лин открыл рот, но слова застряли где-то в горле. Семь лет? Восемь?! Он провёл в клетке, потом на ферме, потом в замке и снова в клетке - и за это время старики успели состариться и умереть?
– Это… это как?
– Когда ты умираешь здесь, — Стервятник говорил спокойно, будто объяснял ребёнку, как завязывать шнурки, – твоё тело… распускается. Как старая ткань. А потом его собирают заново. Из воска. Это занимает время. Для тебя - миг. Для мира - годы.
– Воск, — Лин вспомнил лица у башни. Жёлтые, оплывшие, будто их лепили дрожащие руки. – Те… у башни. Они тоже были из воска…
– Арок Мойе, — Стервятник перебил так, будто выплюнул косточку. – Самые грязные. Те, кто в прошлой жизни пользовались слабыми так часто и так долго, что души в них не осталось. Только корка. Они не живут. Они плавят. Из воска. Тела для таких, как ты.
– Для таких, как я? — Лин подался вперёд. — То есть…
– Для тех, у кого есть ещё шанс, — снова перебил Стервятник. – У них - нет. Это их дно. Они будут стоять у костров и плавить воск, пока мир не рассыплется. Им не выбраться. Не спастись. Никогда.
– Сколько жизней у меня?
Стервятник замолчал. Огонь трещал, выплёвывая искры в чёрное небо. Тишина длилась долго, слишком долго.
– Ты должен сам это понять, — наконец сказал он. – Если я скажу - не поверишь. Если не поверишь - не примешь. Если не примешь - завяжешь новый узел. И так до бесконечности.
— Это не ответ, — Лин почувствовал, как злость поднимается изнутри. – Ты сидишь здесь, говоришь загадками, а я…
– Помнишь в детстве как ты играл с друзьями в мяч возле дороги?, — перебил Стервятник, и Лин захлебнулся воздухом. – Когда тебе было семь. Вам два раза говорили прохожие не играть так, это опасно. Ты разве послушал? Нет. Именно ты, сам того не понимая, был зачинщиком не обращать внимания на опасность. И что из этого вышло? Раздавленная детская голова твоего друга на дороге. С тех пор ты стал более чутким и внимательным.
Лин смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Откуда? Как?
– Ты и сейчас такой же, — продолжил Стервятник. – Не веришь, не прислушиваешься пока не пощупаешь сам. Не примешь, пока не разберёшь на части. Я могу рассказать тебе всё. Уложиться в одну ночь. Ты кивнёшь, скажешь “понял”, а завтра начнёшь проверять. И сдохнешь на втором шаге. Потому что проверять здесь - больно. Очень. Так что давай без лекций. Спрашивай. Я буду отвечать. Но не всё.
Лин сглотнул. Мысли разбегались, как тараканы от света.
– Кто создал это место? — спросил он первое, что пришло в голову. – Бог? Чёрт? Кто?
– Бога здесь нет, — Стервятник чуть наклонил голову, и пламя на миг отразилось в его глазах - или Лину показалось? – Есть Рок. Тот самый, что ты видел в замке.
– Стена. Ухмылка.
– Она. Не Бог. Не дьявол. Просто… усмешка. Зал смотрит на актёров и посмеивается. Ему плевать на сюжет. Ему нравится, как ты мучаешься. Красиво? Не очень. Но так работает.
– Значит, я здесь…
– Тсс.
Стервятник поднял руку. Жест был таким внезапным, что Лин замолчал на полуслове. В тишине ночного леса что-то изменилось. Звук. Едва уловимый. Шорох мокрой тряпки по траве.
– Ищейки, — сказал Стервятник без тени удивления. – С тех пор как тебя приговорили к смерти, каждая твоя жизнь будет пахнуть для них по-новому. Они будут приходить за тобой. Всегда.
– Сколько их?
– Три. Может, четыре. Я не считал.
Лин вскочил, рука метнулась к мечу. Он ничего не видел во тьме за кругом света от костра, но знал: они там. Ждут.
– Сиди, — голос Стервятник был всё так же спокоен. – Это не твоя драка.
Он встал. Медленно, без суеты. Балахон колыхнулся, и в свете костра Лин впервые увидел его руки - обмотанные грязными полосами ткани, тощие, как у скелета, но пальцы… пальцы двигались с пугающей плавностью, будто каждый сустав жил своей жизнью.
Первая ищейка вылетела из темноты бесшумно, как пуля. Лин даже не успел крикнуть. Стервятник сделал полшага в сторону - минимальное движение, почти незаметное, - и тварь пролетела мимо, кувыркнувшись в воздухе. А потом Стервятник ударил. Не мечом, не ножом - просто ткнул пальцами в то место, где у ищейки должен быть загривок. Хруст прозвучал так громко, что Лин вздрогнул. Тварь рухнула как подкошенная.
Вторая выскочила слева. Стервятник не оборачивался - он просто присел, пропуская её над головой, и когда она пролетала, его рука описал короткую дугу, вцепившись в заднюю лапу. Рывок - и ищейка, перевернувшись в воздухе, врезалась спиной в дерево. Хруст позвоночника. Тишина.
Третья была умнее. Она не бежала, кралась, прижимаясь к земле, обходя круг света. Лин видел её глаза - два уголька, горящих ненавистью и голодом. Стервятник стоял неподвижно, глядя в другую сторону. Ище йка прыгнула.
Стервятник исчез. Просто не было - и вдруг оказался в полуметре левее, встречая тварь в воздухе коленом в грудь. Пока она падала, его руки уже были на её голове. Одно движение - короткое, будто он сворачивал мокрое бельё. Шея хрустнула, и ищейка затихла.
Тишина. Только треск костра и тяжёлое дыхание Лина.
Стервятник стоял над тремя телами, глядя в темноту. Ждал. Но лес молчал.
– Четвёртая передумала, — сказал он наконец и вернулся к костру. Сел. Посмотрел на свои руки, вытер их о траву. Ни крови, ни грязи - только пар, поднимающийся от пальцев в холодном воздухе.
Лин смотрел на него и не мог пошевелиться. Он видел много смертей. Сам носил их в карманах, как мелочь. Но это… это было не убийство. Это был танец. Танец, в котором каждое движение экономило миллиметр, каждое касание ломало кости. Так двигаются только те, кто потратил тысячи лет на то, чтобы стать идеальным.
– Ты… — голос Лина осип. – Ты был воином?
– Был, — Стервятник подбросил ветку в огонь. – Очень давно. В другой жизни. В другой вселенной. Здесь это не считается.
– Кем?
– Неважно.
Стервятник встал, подошёл к ближайшей туше, вытащил из складок балахона короткий, тусклый нож. Одним движением вспорол брюхо, ловко отделил кусок мяса от хребта. Вернулся к костру, насадил на прут.
– Мясо жестковато, — сказал он буднично. – Но съедобно. Если не думать, что оно вчера хотело откусить тебе лицо.
Лин смотрел на него, не в силах выдохнуть.
– Ты… кто ты такой?
Стервятник повернул голову. Из-под капюшона на Лина упал тот же взгляд - старый, усталый, знающий всё.
– Я же сказал: проводник. Иногда - до ужина. Иногда - до следующей смерти. Садись. Будет длинная ночь.
Лин медленно опустился на бревно, глядя, как мясо ищейки шипит на огне, покрываясь коричневой корочкой. Запас был странным - не палёная шерсть, жжёный сахар и что-то ещё, кислое, тревожное.
– Я не буду это есть, — сказал он.
– Будешь, — Стервятник перевернул прут. – Завтра побежишь дальше. А бегать голодным в этом лесу - плохая идея. Здесь всё ест друг друга. Даже то, что кажется травой.
Лин посмотрел в темноту за спиной Стервятника. Где-то там, за деревьями, стояла башня. Где-то там ждал кремор с его ухмыляющейся стеной. А здесь, у костра, сидела сущность, которая знала о нём больше, чем он сам.
Вопросов стало ещё больше. Но один, самый главный, пульсировал в голове, не давая покоя.
“Сколько жизней у меня? И сколько из них я уже потратил?”
Он не спросил. Знал, что не получит ответа. Пока сам не поймёт.
Стервятник протянул ему обугленный кусок мяса.
– Ешь. Завтра будет новый день. И новые вопросы. А пока - ешь.
Лин взял мясо. Оно было горячим, жирным и пахло смертью.
Он откусил.