Я смотрела на часы и понимала, что последние шесть часов прошли как в тумане. Мои ноги гудели так сильно, будто я прошла пешком до самого областного центра.
На часах было восемь вечера тридцать первого декабря две тысячи двадцать шестого года. На кухонном столе лежали чеки из трех разных магазинов на общую сумму четырнадцать тысяч шестьсот рублей.
Это была почти вся моя пенсия, которую я отложила на этот праздник. Но для Виктории, жены моего сына Павла, мои траты и усилия ничего не значили.
– Мама, вы серьезно купили этот горошек в железных банках? – Вика стояла в дверях, брезгливо приподняв бровь.
Я вздрогнула и едва не выронила нож, которым крошила картофель. Пять лет я молчала и пыталась быть той самой идеальной свекровью из анекдотов.
– Он хороший, Вика, всегда его берем для оливье, – тихо ответила я.
– Мы не берем, а вы берете, – она усмехнулась и подошла к холодильнику.
Она достала баночку дорогих каперсов и покрутила её в руках.
– Я же просила заказать все в фермерской лавке, там доставка работает до обеда.
Я промолчала, вспоминая, как три часа бродила по обледенелому рынку, выбирая самую свежую говядину. Мои пальцы свело от холодной воды, когда я мыла овощи, но я продолжала резать.
Кухня к десяти вечера напоминала цех по производству консервов. Семь тазов с салатами стояли на подоконнике, накрытые пленкой.
Я потратила на это семьсот двадцать минут своей жизни сегодня, не считая дороги. Но Вика зашла проверить готовность утки и снова скривила губы.
– Паша, посмотри на это, – крикнула она мужу, который заскочил на кухню за льдом.
– Что не так, Викуль? – сын выглядел усталым, но старался улыбаться.
– Мама, твои салаты – это позор, мы же договаривались на легкие закуски! – она ткнула пальцем в сторону «Мимозы».
Павел отвел глаза и похлопал меня по плечу, даже не глядя на мои распухшие от соли ладони.
– Ладно тебе, Вик, мама старалась, давай просто сядем за стол.
Он тут же исчез в гостиной, а я осталась стоять с разделочной доской в руках. Я поняла, что в этом доме я давно превратилась в бесплатную прислугу, чье мнение стоит ноль рублей.
И тут же я услышала её голос из комнаты, она явно не знала, что я стою прямо за дверью.
– Жанна, ты не представляешь, какой сельский гламур меня ждет за столом.
– Опять её майонезные шедевры? – раздался смех подруги Виктории.
– Именно, я заставляю Пашу говорить ей «спасибо», чтобы она не начала рыдать и не испортила нам вечер своими обидами.
Внутри меня всё обмерло, а сердце застучало где-то в самом горле. Четырнадцать тысяч рублей из пенсии и неделя планирования превратились в повод для шуток.
Я медленно опустила доску на стол и почувствовала, как по спине пробежал холод. Значит, я – это просто способ сэкономить на поварах и официантах?
Гости начали собираться к одиннадцати, всего в гостиной было двадцать два человека. Шум, хохот и звон бокалов заполняли квартиру, которую я когда-то помогала им покупать.
Я выносила блюда одно за другим, стараясь не смотреть на Вику в её новом платье за сорок тысяч. Мои руки дрожали, когда я ставила горячую утку в центр стола, но никто не предложил помочь.
– Ой, а что это за ретро-салат? – спросил коллега Павла, подозрительно ковыряя вилкой «Мимозу».
– Это мамино фирменное, – быстро вставил Павел, стараясь сгладить углы.
Виктория громко рассмеялась, перекрывая музыку и разговоры всех присутствующих.
– Ой, да брось, Паша! Мама, ну честно, твои салаты – это позор для нашего круга.
Она обвела рукой стол и посмотрела на подруг, ожидая поддержки и новых смешков.
– Мы же не в совхозе на отчетном собрании, девочки, попробуйте лучше брускетты с тунцом.
За столом повисла тяжелая тишина, кто-то из гостей даже перестал жевать. Я почувствовала, как горячая краска заливает мои щеки, но в голове вдруг стало удивительно ясно.
– Значит, позор? – я произнесла это негромко, но в наступившей тишине меня услышали все.
Вика вскинула свои идеально выщипанные брови и пригубила вино.
– Мам, ну не надо этих сцен, просто у всех разный уровень вкуса и культуры потребления.
– На самом деле, Виктория, у меня есть для тебя современный подарок, прямо в духе времени.
Я достала из кармана свой смартфон и подошла к музыкальному центру. Я знала, что телефон записал все, пока я случайно оставила его на полке рядом с их баром.
Я просто хотела разобраться в настройках диктофона, чтобы записывать рецепты из передач. Одно движение – и мой телефон подключился к колонкам по беспроводной сети.
– Мама, что вы делаете? – Павел сделал шаг в мою сторону, его лицо стало тревожным.
Я не ответила и просто нажала на кнопку воспроизведения самого свежего файла.
Голос Виктории загремел на всю квартиру, перекрывая даже шум улицы за окном.
«...я заставляю Пашу говорить ей "спасибо", чтобы она не начала рыдать и не испортила нам вечер...»
Вика побледнела так сильно, что её лицо слилось по цвету с белой скатертью. Она открыла рот, но из горла вырвался только невнятный хрип.
– Вот и всё праздничное меню, – сказала я, забирая телефон и выключая звук. – Приятного аппетита всем присутствующим.
Я развернулась и пошла в коридор, чувствуя, как с моих плеч падает бетонная плита. Я сорвала фартук и бросила его прямо на тумбочку в прихожей.
Сын выскочил за мной в подъезд, когда я уже вызывала лифт.
– Мама, ты зачем это устроила? Ты же понимаешь, что ты всё разрушила?
– А что именно я разрушила, Паша? Свою роль кухонного комбайна с функцией вечной благодарности?
– Но это же Новый год! Вика теперь месяц в себя приходить будет от такого позора!
– Пусть привыкает, сынок, ведь позор – это теперь её любимое слово.
Я зашла в лифт и нажала кнопку первого этажа, не слушая его оправданий.
Прошел ровно месяц с той ночи, и я не переступила их порог ни разу. Павел звонит по выходным, просит «не дурить» и извиниться перед Викторией за сорванный праздник.
Слышала через знакомых, что та запись стала главной темой обсуждения во всех их компаниях. Вика теперь всем говорит, что я специально всё подстроила, чтобы развалить их молодую семью.
Сын жалуется, что дома у них теперь вечный лед, и они почти не разговаривают друг с другом. Виктория поставила условие: либо я каюсь на коленях, либо я никогда больше не увижу внука.
А я сижу на своей маленькой кухне и ем простую кашу из своей любимой тарелки. Мне больше не нужно выкраивать деньги из пенсии на чужие капризы и стоять по восемь часов у плиты.
Внука мне жалко, сердце порой заходится от тоски, когда вспоминаю его смех. Но каждый раз я вспоминаю тот хохот в гостиной и её слова про мой позор.
Неужели я действительно поступила слишком жестоко, выставив их частную жизнь на показ? Или я правильно сделала, что не дала больше вытирать об себя ноги?
Как вы считаете, стоило ли мне промолчать ради мира и возможности видеть ребенка? Что скажете, девочки?