Я снова заболела Цоем. Да-да, появилась постоянная потребность слушать его. Эта музыка меня успокаивает. Каждое мое утро начинается с песни «Муравейник».
Раньше, в молодости, я его тоже слушала, но как-то поверхностно. Ну был Цой, ну все его слушали. А сейчас вдруг открыла его заново. Слова-то песен оказались совсем не простые. Они настолько мудрые, что подходят под любую ситуацию в жизни. Грустно тебе, радостно, растеряна — включи Цоя, и он будто разговаривает с тобой лично.
И знаете, некоторые говорят, что у него грустные песни, депрессивные даже. А для меня они наоборот — очень оптимистичные, живые. Они не про то, что всё плохо, а про то, что всё есть, и в этом всем надо как-то быть. Они реально вдыхают жизнь. Я в последнее время вообще без него не могу, это стало какой-то внутренней потребностью.
Я даже в соцсетях на группы поклонников подписалась, и там столько всего, чего я раньше не знала! В 90-е и позже не было интернета в нынешнем смысле, негде было искать старые интервью, редкие фотографии, воспоминания людей, которые его знали. А сейчас можешь смотреть видео, которые никогда не видела, читать чьи-то истории, рассматривать снимки. Такое ощущение, что я только теперь по-настоящему с ним знакомлюсь.
Ну и поскольку меня так накрыло, я теперь хожу на все концерты памяти Цоя в Уфе. И в Питер специально съездила, прошла по всем его местам. На выставке была, на Богословское кладбище съездила, в бар-музей Камчатка. И знаете, что самое удивительное? Там везде люди. Везде. В будний день, в выходной, утром, вечером — на каждом местечке, которое связано с Цоем, стоят поклонники. На кладбище вообще каждый день живые цветы, представьте. Это так трогательно, так по-настоящему. Приятно, что помнят, что он правда нужен людям до сих пор.
Камчатка меня особенно пробила. Спускаешься в этот подвал на Блохина, и такое чувство, будто время остановилось. Те же стены, та же кочегарка, висят его старые фотографии. И при этом там нет ничего музейно-мертвого, там жизнь. Ребята сидят, слушают Кино, общаются. И ты понимаешь, что ты не одна такая «странная», что есть еще очень много людей, для которых Цой — не просто певец из прошлого, а часть их сегодняшней жизни.
А еще стала много читать про его семью. Мама, Валентина Васильевна, была преподавателем физкультуры, коренная ленинградка. Отец, Роберт Максимович, кореец по происхождению, работал инженером. Говорят, они прожили вместе почти 40 лет, хотя и не без сложностей — расходились, сходились. Мама ушла в 2000 году, а отец жив до сих пор, ему уже за восемьдесят. Недавно смотрела интервью с Робертом Максимовичем — так трогательно, когда он говорит о Викторе. Спокойно, с достоинством, но за этим чувствуется такая глубина.
И еще я много думаю о том, в чем вообще философия Цоя. Почему он заходит так глубоко? Мне кажется, дело в том, что он не учит жить. Он просто смотрит. Стоит рядом с тобой и говорит: «Ну да, такое дело. И что будем делать?» Без надрыва, без поучений. У него ведь нет ни одной песни, где он говорит «надо» или «должен». Там всегда «я хочу» или «мы можем». Или просто констатация: «холодно», «темно», «дождь идет». И в этой честности освобождение какое-то. Потому что, когда кто-то не врет про реальность, сразу легче дышать. И еще важная штука. Цой — это про личный выбор. «Тёплая трасса», «Место для шага вперёд» — везде он про то, что никто за тебя не решит. Надо самому вставать и идти. Даже если страшно, даже если не знаешь куда. Это очень взрослая позиция на самом деле. В молодости кажется, что это просто песни про свободу. А с возрастом понимаешь: это про ответственность. Про то, что ты сам за себя. Он про то, что надо жить по-настоящему, не откладывая. Поэтому его песни и не стареют. Потому что философия не про время, а про человека. Про то, как оставаться человеком в любые времена.
Если вы давно не переслушивали Цоя, попробуйте как-нибудь включить и именно вчитаться в слова. Не фоном, а внимательно. Гарантирую, откроете для себя много нового. Я вот открыла.