Глеб вышел на крыльцо с кружкой чая и сразу увидел её. Лидия стояла у забора, смотрела на яблоню. Мартовское солнце било в глаза, но он узнал её сразу – тёмное пальто нараспашку, серый шарф, руки сложены на груди. Лицо жёсткое, губы поджаты. Он знал этот взгляд.
– Срублю, – сказала она негромко, но так, чтобы он слышал. – Надоело.
Глеб поставил кружку на перила. Чай плеснулся через край, обжёг пальцы.
– Попробуй.
Она развернулась и ушла к себе. Калитка хлопнула так, что перекладина качнулась. Глеб проводил её взглядом, потом посмотрел на яблоню. Старое дерево стояло как всегда – мощное, раскидистое, ствол толстый, кора потрескавшаяся от времени. Одна ветка скрипела на ветру – та самая, корявая, с наростами. Он слышал этот скрип каждый день. Привык.
Восемь лет. Восемь лет вот так – через забор, через суды, через мелкие гадости. Лидия хотела дерево срубить с первого дня, как переехала. Точнее, не с первого. С того, когда похоронили Лену.
Глеб вернулся в дом, сел за стол. В окно било солнце, на кухне было светло и пусто. Он вспомнил Лену – как она сидела здесь же, пила утренний кофе, смотрела в окно на эту яблоню. Говорила: "Красивая. Твой дед умел сажать." Умел. Дед вообще много чего умел. А Глеб что умеет? Только упрямство своё носить, как крест.
***
Яблоню посадил дед Глеба. Давно это было – в семьдесят пятом году. Сорок восемь лет назад дед ушёл, а дерево осталось. Ствол толстый, ветки раскидистые, одна старая скрипела на ветру – корявая, с наростами. Росло оно ровно на границе между участками. Ровно. Глеб проверял по документам десятки раз – граница проходила через середину ствола. Половина корней на его земле, половина у Лидии. Судьи смотрели на схемы, качали головами, разводили руками. Нельзя одному отдать, нельзя другому. Консенсус нужен. А где его взять, если оба упёрлись?
Глеб помнил тот день, когда дед сажал яблоню. Ему было лет семь, может восемь. Весна стояла ранняя, тёплая. Дед копал яму долго, старательно. Пальцы у него были толстые, с мозолями, от работы с деревом. Столяром дед был хорошим. Лопата в его руках ходила легко, земля ворочалась пластами.
– Помогай, – сказал дед. – Держи саженец.
Глеб держал. Тонкий прутик с несколькими почками. Смешно было думать, что из этого вырастет дерево. А дед сказал:
– Это дерево нас переживёт. Запомни.
И правда пережило. Дед умер, когда Глебу было десять. Сердце остановилось. Быстро, тихо. А яблоня росла. Зацветала каждую весну, плодоносила к осени. Яблоки были кислые, твёрдые, но Лена варила из них варенье. Каждый год. Последнее варенье всё ещё стояло в погребе – три банки. Глеб не трогал их. Не мог.
Когда умерла Лена, Глеб замкнулся. Дом опустел. Дочь с внучкой приезжали редко, по праздникам. Остался он один с этой яблоней и воспоминаниями. А Лидия въехала следующей весной – мать-одиночка, сын маленький, лет семи, работала посменно в поликлинике. Старшая медсестра. Глеб видел, как она таскала вещи из машины – коробки, сумки, мебель старую. Муж её бросил, это уже потом узнал от соседей. Осталась одна с мальцом. Усталая всегда – лицо серое, под глазами тени. Огород ей был нужен позарез – овощи для себя, чтобы не покупать. Деньги считала каждую копейку.
Она пришла к нему через полтора месяца после переезда. Постучала в дверь вечером. Он открыл, увидел её на пороге – в старой куртке, руки нервно теребили край шарфа.
– Добрый вечер, – сказала она. – Я ваша новая соседка, Лидия.
– Знаю.
– Можно поговорить?
Он пустил её. Она прошла на кухню, села за стол. Он налил чаю, поставил перед ней. Она не пила, только смотрела в кружку.
– Я хотела попросить... – начала она тихо. – У меня огород не растёт. Совсем. Тень от яблони. Целый день. Я пыталась помидоры посадить, огурцы – всё чахнет. А мне нужно. Правда нужно. Сын растёт, кормить надо. Не могу на одну зарплату.
Глеб молчал.
– Может... срубим дерево? – она подняла глаза. – Я понимаю, оно старое, красивое. Но ведь можно же? Мы с вами договоримся, я заплачу за вырубку...
– Нет, – сказал он.
– Почему?
– Потому что это дерево мой дед сажал.
– Но оно мешает! Я не могу...
– Мне всё равно. Не дам его рубить.
Она замолчала. Потом встала, голос её стал твёрже:
– Хорошо. Тогда через суд.
– Валяй.
Она ушла. С тех пор началось.
Добивалась. Четыре раза подавала. Суд каждый раз выходил в ноль – дерево на границе, оба имеют права, решение консенсусом. Консенсуса не было. И не могло быть.
Лидия начала мстить по-мелкому. Мусор через забор кидала – пакеты с объедками, обрезки веток. Глеб находил их утром, молча собирал, выбрасывал. Она обрубала ветки яблони со своей стороны – под корень, не жалея. Потом воду из шланга лила под корни – топила землю так, что грязь стояла лужами. Глеб отвечал тем же. Когда косил траву, сваливал скошенное к её забору. Когда топил баню, дым направлял в её сторону. Ребячество, понимал сам. Но остановиться не мог.
Скандалы были почти каждую неделю. Соседи шарахались, слушали, качали головами. Участковый приезжал дважды, уговаривал. Бесполезно.
А дерево стояло. Крепкое. В дупле у основания была дыра – похожая на сердце. Два округлых выступа сверху, заострение книзу. Глеб иногда заглядывал туда, не знал зачем. Пусто было всегда. Только труха да паутина.
***
Тимур был хорошим мальчишкой. Уже пятнадцать исполнилось. Глеб это понимал, хоть и не признавал вслух. Сын Лидии рос тихим, вежливым. По утрам шёл в школу – рюкзак за плечами, шапка набекрень. Здоровался всегда, даже когда Лидия с Глебом орали друг на друга через забор. Странный парень. Не от мира сего.
Ульяна, внучка Глеба, тоже тихоня была. Четырнадцать ей исполнилось недавно, приехала на неделю в марте – каникулы. Дочь отпустила погостить у деда. Девчонка худенькая, волосы длинные, заплетала в косу. Глеб радовался, когда она приезжала – дом оживал. Музыка играла, смех звучал, запах блинов с утра.
Первый вечер она сидела на кухне, смотрела в окно на яблоню. Глеб налил ей чаю, поставил тарелку с печеньем. Она взяла одно, покрошила в руках, не ела.
– Дед, а почему вы с тётей Лидией ругаетесь?
Он сел напротив, вздохнул.
– Она дерево хочет срубить. А я не дам.
– Почему не дашь?
– Потому что мой дед его сажал. Ещё в семьдесят пятом. Я маленький был, лет семь. Помню, как он лопатой яму копал. Пальцы у него были с толстыми суставами, от работы с деревом. Говорил: "Это дерево нас переживёт." И правда пережило. Его уже нет давно, а яблоня стоит.
Ульяна кивнула. Помолчала. Потом спросила тихо:
– А тётя Лидия почему хочет?
– Тень от него. Огород у неё не растёт.
– Ей правда нужен огород?
– Наверное. Она одна с мальцом, денег мало. Овощи сама выращивать пытается.
– Значит, ей тоже трудно?
Глеб посмотрел на внучку. Она смотрела серьёзно, без детской наивности. Умная девчонка.
– Трудно, – согласился он. – Наверное.
– Тогда может... – она замялась.
– Что?
– Может, можно как-то... по-другому? Чтобы и дерево, и огород?
– Нельзя. Суды уже всё решили. Нельзя никак.
Ульяна вздохнула, отпила чаю. Потом спросила совсем тихо, почти шёпотом:
– А Тимур хороший?
Глеб поднял взгляд резко.
– Откуда ты его знаешь?
Она покраснела.
– Мы... встречались. Каждым летом. Когда я приезжала. Он мне книжку дал почитать. Про космос. Я ему дала про животных. Мы... обменивались.
– Где встречались?
– У дерева. В дупле оставляли. Сначала записки, потом книги.
Глеб молчал. Представил: двое детей, крадутся к яблоне, прячут что-то в дупле. Тайком от взрослых. От тех, кто восемь лет из-за дерева воюет.
– Лидия знает?
– Нет. И не говори, ладно? Пожалуйста. Мы же ничего плохого...
– Не скажу.
– Правда?
– Правда. Не моё дело.
Ульяна улыбнулась, впервые за вечер. Глеб налил себе чаю, сел к окну. За стеклом яблоня темнела на фоне вечернего неба. Дупло в форме сердца чернело у основания. Он вспомнил, как заглядывал туда недавно – пусто было. А оказывается, нет. Дети там свои секреты хранили. От них.
***
На следующий день Глеб увидел Лидию в сарае. Она точила пилу. Долго, методично. Звук скрежета металла по точилу резал слух, царапал по нервам. Он вышел во двор, подошёл к забору. Невысокий забор из штакетника, местами покосившийся. Лидия стояла спиной, наклонившись над точилом. Старая куртка расстёгнута, свитер тёмный. Движения чёткие, уверенные. Пила блестела на солнце.
– Собралась?
Она не повернулась. Точило завертелось громче.
– Собралась. Достало. Восемь лет. Хватит.
– Незаконно.
– Мне уже всё равно.
Голос у неё был сухой, резковатый, без интонаций. Как всегда. Глеб посмотрел на её спину – плечи напряжены, шея согнута. Усталость в каждом движении. Он знал эту усталость. Сам такой был после Лены. Когда всё равно, когда только одна мысль – покончить с этим. С чем угодно. С деревом. С жизнью. С чем угодно.
Пила заскрежетала громче. Искры посыпались.
– Тимур знает? – спросил он.
– При чём тут Тимур?
– При том, что он хороший пацан. А ты из-за дерева преступницей станешь.
Она выпрямилась, обернулась. Лицо бледное, под глазами тени. Взгляд жёсткий.
– Преступницей? Это моя земля. Моё дерево тоже. Половина его на моём участке. Я имею право.
– Не имеешь. Суд сказал – консенсус нужен.
– Плевать на суды. Плевать на всё.
Она развернулась, схватила пилу. Пошла к дому. Глеб смотрел ей вслед. Потом вернулся к себе. Сел у окна. За стеклом яблоня качалась на ветру. Старая ветка скрипела – протяжно, тоскливо. Он слушал этот звук и думал: а может, и правда срубить? Может, хватит уже? Восемь лет войны. Зачем?
Но потом вспомнил деда. Пальцы с толстыми суставами от работы с деревом, лопату, саженец. Вспомнил, как дед сказал: "Береги её. Она добро хранит."
Какое добро? Одни ссоры да суды. Никакого добра.
Глеб достал из серванта старый альбом. Фотографии чёрно-белые, края потрёпанные. Вот дед, молодой, стоит у только что посаженной яблони. Рядом ещё один мужчина – плечистый, с усами. Оба улыбаются. На обороте выцветшие чернила: "С Петром Крамарём, весна 1975."
Крамарь. Лидия Крамарь. Значит, этот усатый – её дед. Или прадед. Глеб присмотрелся. Деды стоят обнявшись, смеются. Друзья были, что ли?
Он захлопнул альбом. Какая разница. Всё равно поздно.
***
Ночью началась гроза. Мартовская, редкая для этих мест. Глеб лежал в кровати, слушал, как ветер воет в трубе. Дождь хлестал по окнам, барабанил по крыше. Молния полыхнула – всю комнату осветила на миг. Он закрыл глаза, попытался уснуть. Не получалось. Что-то тревожило, скребло изнутри.
Потом услышал звук. Скрип калитки. Он поднялся, подошёл к окну. За стеклом темень, только вспышки молний. В следующую вспышку увидел – Лидия. Выходила из дома с фонарём и пилой. В ночь. В грозу.
Глеб схватил куртку, сунул ноги в сапоги. Выскочил на улицу. Дождь обрушился сразу – холодный, резкий. Снег успел подтаять за день, теперь под ногами хлюпало всё. Он побежал к яблоне. Лидия уже стояла у ствола, держала пилу. Фонарь лежал на земле, луч дрожал. Она была мокрая насквозь – волосы прилипли к лицу, куртка промокла. Пила дрожала в руках.
– Ты что, спятила?! – крикнул он, перекрывая шум дождя.
Она посмотрела на него. Глаза безумные.
– Сейчас срублю. Сейчас. Хватит.
– В грозу? Тебя убьёт!
– Мне всё равно! – она замахнулась пилой. – Всё равно уже! Понимаешь?!
Пила коснулась коры. Глеб бросился, схватил её за руку.
– Отпусти!
– Не дам!
Они боролись. Дождь лил. Молния ударила где-то близко – грохнуло так, что уши заложило. Ветер рванул с новой силой. Яблоня закачалась, заскрипела. Старая ветка с корявыми наростами треснула с громким хрустом – оторвалась, рухнула рядом. Ещё одна ветка качнулась, надломилась. Дерево накренилось.
– Уходи! – крикнул Глеб. – Падает!
Лидия выронила пилу. Они отскочили – он вправо, она влево. Яблоня качнулась ещё раз, корни затрещали, земля поползла. Ствол рухнул медленно, величественно – прямо между их участками. Удар был такой, что земля дрогнула под ногами. Ветки хрустнули, разлетелись щепки. Потом тишина. Только дождь шумел.
Глеб стоял, смотрел на поваленное дерево. Дышал тяжело. Сердце колотилось. Ствол лежал вдоль забора, который тоже упал под тяжестью веток. Рядом Лидия – согнулась, оперлась руками о колени. Фонарь лежал у её ног, луч светил вбок, высвечивал ствол. Огромный ствол, корни торчали вверх, земля осыпалась с них комьями.
Лидия выпрямилась. Подняла фонарь. Посветила на дерево. Голос её дрожал:
– Само... Само упало.
Глеб кивнул. Слов не было. Он смотрел на яблоню – сорок с лишним лет она стояла. Пережила деда, пережила Лену. А теперь лежит. Убила её не пила, не суд. Убила природа. Сама.
Они стояли под дождём, молчали. Потом Лидия развернулась, пошла к дому. Глеб остался. Смотрел на дерево и думал: зачем? Зачем восемь лет? Могли же сразу срубить, договориться. Нет, упёрлися он. Упрямец. И что в итоге? Дерево всё равно упало. Само. Без него.
Он вернулся в дом, переоделся. Лёг. Не спал до утра.
***
Утром дождь прошёл. Глеб проснулся от тишины – непривычной, давящей. Встал, оделся, вышел во двор. Солнце било в глаза. Небо чистое, синее. Только лужи да подтаявший снег напоминали о ночи.
Он пошёл к яблоне. Ствол лежал огромный, раскинулся от забора до дома. Корни торчали вверх – как пальцы, скрюченные, чёрные от земли. Ветки поломались, валялись щепками. Дупло в форме сердца виднелось сбоку – округлые выступы и острый низ.
Глеб обошёл дерево, присел у корней. Земля вокруг них осыпалась, обнажая что-то странное. Он пригляделся. Металл? Блестит что-то. Он подошёл ближе, присел на корточки. Копнул рукой землю. Металлическая коробка. Старая, ржавая, размером с кирпич. Торчала прямо из-под корней, там, где ствол был.
– Что это?
Глеб вздрогнул. Обернулся. Лидия стояла с другой стороны ствола. Тоже смотрела. Лицо бледное, под глазами тени ещё темнее, чем вчера. Волосы мокрые, заколоты назад.
– Не знаю, – сказал он. – Коробка какая-то.
Он вытащил её. Тяжёлая. Руки испачкались землёй. Крышка открывалась туго. Он дёрнул сильнее – открылась со скрипом. Внутри тряпица, промасленная. Он развернул её осторожно.
Золотые монеты. Старые, потускневшие. Но золотые – это точно. Он взял одну, повертел в пальцах. Тяжёлая. На одной стороне двуглавый орёл, на другой – цифры. Он не разбирался, но понимал: старинные. Дорогие.
Лидия присела рядом. Смотрела молча. Глеб достал ещё одну монету, ещё. Их было много – штук двадцать, может больше. И бумажка, пожелтевшая, сложенная вчетверо. Он развернул её осторожно. Бумага хрустела, готова была порваться. Почерк. Он узнал сразу – дед. Крупные, неровные буквы. Чернила выцветшие, но читаемые.
Глеб прочитал вслух, медленно:
"Если читаешь это – значит, дерево упало. Половина от Вороновых, половина от Крамарей. Так наши деды решили. Мы с Петром Крамарём дружили всю жизнь. Закопали этот клад вместе, когда дерево сажали. Пусть внуки не ссорятся."
Он замолчал. Поднял глаза. Лидия читала через его плечо, губы шевелились беззвучно.
– Твой дед... – начала она тихо.
– И твой. Пётр Крамарь. Они дружили.
Она молчала. Потом взяла письмо из его рук, перечитала сама. Руки дрожали. Она опустила бумагу, посмотрела на монеты.
– Мы восемь лет... – голос её сорвался. – Восемь лет из-за этого дерева.
– Знаю.
– А оно... добро хранило. Для нас обоих.
– Для нас обоих, – повторил он.
Лидия опустила голову. Плечи её вздрогнули. Глеб отвернулся. Не его дело – утешать. Он сам еле сдерживался. Восемь лет. Суды, ссоры, ненависть. А деды хотели, чтобы они дружили. Как те, в семьдесят пятом. Обнявшись, со смехом. А получилось – война. Бессмысленная война.
Он встал, отошёл к дуплу. Заглянул внутрь. Что-то блеснуло. Он просунул руку, нащупал. Вытащил. Плетёный браслет. Детский, яркий – красные и синие нити. Потом ещё – деревянный солдатик, потрёпанный, с отломанной рукой.
– Это Ульянин, – сказал он тихо. – Браслет её. Она летом плела.
Лидия подошла, взяла солдатика. Повертела в пальцах.
– А это Тимура. Он его потерял. В детстве ещё. Я думала, на улице где-то.
Они переглянулись.
– Они... дружили? – спросила она.
– Да. Прятали тут игрушки.
– Тайно.
Лидия опустила солдатика в коробку к монетам. Села на ствол яблони, закрыла лицо руками. Плечи затряслись сильнее. Глеб стоял рядом, не знал, что делать. Потом сел тоже. Рядом с ней. Между ними лежала открытая коробка – монеты блестели на солнце.
– Что мы наделали… Что я наделала… – прошептала она сквозь пальцы.
Он молчал. Смотрел на дерево, на дупло, на забор. Невысокий забор из штакетника, местами покосившийся. Разделял их восемь лет. А мог бы не разделять. Могли договориться. Могли подумать о детях, о дедах. Нет. Упёрлись, как бараны.
– Половина твоя, половина моя, – сказал он наконец. – Так деды хотели.
– Не в деньгах дело, – она подняла голову. Глаза красные, мокрые. – Мы детей... от нас прятались. Дружили тайком. Потому что мы...
– Упрямые дураки, – закончил Глеб.
Она кивнула. Вытерла глаза рукавом.
– Дураки.
Они сидели молча. Ветер стих совсем. Солнце пригревало. Глеб смотрел на яблоню – старое дерево лежало между их участками. Больше не разделяло. Связывало. Как деды хотели.
***
Вечером Глеб сидел на кухне с Ульяной. Она молчала, смотрела в чай. Руки обхватили кружку, не пила. За окном темнело. Яблоня лежала там, огромная тень на остатках снега.
– Знаю про солдатика, – сказал он.
Она вздрогнула, чуть не пролила чай.
– И про браслет. Зачем прятали?
Она опустила глаза.
– Тимур... он хороший. Мы дружим. Но вы с тётей Лидией... мы боялись.
– Чего боялись?
– Что запретите. Что поругаетесь ещё хуже. Мы же видели – вы кричите друг на друга, мусор кидаете. Тимур мне рассказывал, как его мама плакала после судов. А ты... ты тоже злой был всегда, когда я приезжала.
Глеб вздохнул. Горло сдавило.
– Я не знал, что вы... дружите.
– Мы хотели сказать. Но боялись. Думали, вы заставите нас не общаться. Или переедете. Или ещё что-нибудь.
Он покачал головой.
– Не запрещу. Дружите. Сколько хотите.
– Правда?
– Правда. И приезжай летом. Почаще. Хорошо?
Она кивнула, улыбнулась впервые за день. Глеб налил себе чаю, сел напротив. Они молчали. Потом Ульяна спросила тихо:
– Дед, а вы с тётей Лидией... помиритесь?
– Уже помирились, – сказал он. – Наверное.
– Наверное?
– Ну... договорились. Деньги разделили.
– А дружить будете?
Глеб задумался. Дружить? Он с Лидией? Восемь лет ненависти – и вдруг дружить? Странно звучит. Но деды дружили. А они что, хуже?
– Может быть, – сказал он наконец. – Посмотрим.
***
Лидия постучала к нему через три дня. Стояла на пороге, неловко переминалась с ноги на ногу. В руках пакет с чем-то.
– Я... насчёт денег. И вот…
– Половину возьмёшь ты. Это твоё, – он протянул ей коробку. – Разделил. Поровну. Монеты посчитал – двадцать четыре штуки. По двенадцать каждому.
Она взяла коробку, заглянула внутрь.
– Спасибо.
– Не за что. Так деды хотели.
Они помолчали. Потом Лидия протянула пакет.
– Вот, это... варенье. Из яблок. Тех самых. Я осенью набрала, сварила. Хотела выбросить, думала – с его дерева, зачем мне. А теперь... держи. Если хочешь.
Глеб взял пакет. Заглянул – три банки. Точно как у Лены.
– Спасибо, – сказал он.
– И ещё... Тимур хочет Ульяне кое-что вернуть. Книгу. Она ему давала летом. Можно он зайдёт?
– Пусть заходит.
Она кивнула, развернулась, потом остановилась.
– А ствол... что с ним делать?
Глеб пожал плечами.
– Не знаю. Распилить, наверное. На дрова.
– Жалко как-то. Столько лет рос.
– Да уж.
Лидия помолчала, потом предложила неуверенно:
– Может... скамейку? Из него? Посередине, между участками? И может столик.
Глеб посмотрел на неё удивлённо.
– Скамейку?
– Ну да. Чтобы... сидеть. Вместе. Иногда. Чай пить, там. Как соседи нормальные.
Он задумался. Скамейка. На границе. Где дерево было. Символично.
– Хорошая мысль, – сказал он наконец. – Давай попробуем.
– Правда?
– Правда. У меня инструмент есть. Я ж столяр был когда-то. Пилы, рубанки.
– А я помогу. Буду держать, подавать.
Он кивнул.
– Договорились.
***
Весной Глеб и Лидия поставили скамейку. Работали неделю – пилили, шлифовали, подгоняли. Глеб показывал, как рубанком вести, она училась. Получалось неловко сначала, потом привыкла. Говорили мало – больше работали. Но без злобы. Спокойно.
Скамейку выпилили из середины ствола – там древесина плотная, крепкая. Отшлифовали тщательно, покрыли лаком в три слоя. Получилось красиво. Цвет тёплый, медовый. Поставили ровно на месте, где дерево росло. Между участками.
Сидели на ней по вечерам, пили чай. Тимур и Ульяна играли рядом, больше не прятались. Бегали между участками свободно, смеялись. Глеб смотрел на них и думал: вот так и надо было. С самого начала.
Дупло в форме сердца он специально сохранил – выпилил кусок ствола с ним, оставил у забора. Дети складывали туда камешки, записки, мелочь всякую. Открыто. Без тайн.
Забор между участками стоял, но смысла в нём больше не было. Лидия сажала овощи – теперь солнце светило весь день, ничего не мешало. Помидоры росли крупные, огурцы хрустящие. Она приносила Глебу, он благодарил. Он помогал полоть, рыхлить землю. Урожай делили пополам. Как деды хотели.
А монеты лежали у каждого дома – половина здесь, половина там. Добро, которое яблоня хранила столько лет. Для обеих семей. Поровну. Потом Лидия продала свои, отложила Тимуру на учёбу. Глеб свои пока не трогал – лежали в шкафу, в той же коробке. Может, внучке на свадьбу оставит.
Он сидел на скамейке однажды вечером, пил чай. Лидия вышла к нему с кружкой, села рядом.
– Хорошо получилось, – сказала она, похлопав по дереву.
– Да, – согласился он. – Крепко.
– Прослужит долго.
– Как яблоня. Десятилетия простоит.
Они помолчали. Солнце садилось, небо розовело. Тимур с Ульяной бегали где-то за домами, голоса доносились смутно.
– Жалко, что дерева нет, – сказала Лидия тихо.
– Мне тоже.
– Но... лучше так, наверное.
– Почему?
– Иначе бы мы ещё восемь лет воевали. Или больше. А так... нашли клад, поняли, что были не правы. Помирились.
Глеб усмехнулся.
– Да, не правы мы были.
– Были, – она улыбнулась тоже. – Хорошо, что дети умнее нас оказались.
Он кивнул. Допил чай. Встал, пошёл к дому. На пороге обернулся.
– Лидия.
– Да?
– Спасибо. За варенье. Вкусное.
Она кивнула.
– Пожалуйста. Приходи ещё, если закончится.
Он зашёл в дом, закрыл дверь. Через окно видел, как она сидит на скамейке, смотрит на закат. Но теперь не одна. Теперь рядом был он. И дети. И память о дедах, которые хотели дружбы, а не войны.
Глеб достал банку с вареньем, открыл. Попробовал. Правда вкусное. Как у Лены. Почти.