Санитарка сорвалась на Иру так, как срываются не за один день. Не за чай. Не за трусы. Не за разбитый кувшин.
Так срываются за месяцы — когда тебе в лицо улыбаются, врут, плюют в душу и точно знают, что ты в этой системе всегда будешь виноват.
А потом была истерика. Скандал. Разбор. Увольнение.
И уже позже Ира сидела в курилке, закинув ногу на ногу, курила с видом маленькой победительницы и говорила:
— Я, если захочу, всех санитарок уволю.
И самое мерзкое было в том, что в её голосе не было бравады. Только удовольствие. Тихое, липкое удовольствие человека, который нашёл кнопку и научился на неё жать.
Вообще в любых учреждениях бывают конфликты. Там, где люди живут скученно, долго, тяжело, без права по-настоящему разойтись по углам, — всегда копится ток.
Где-то воспитательница даст подзатыльник, где-то учитель сорвётся на крик, где-то полицейский заломит руку сильнее, чем надо, где-то санитар оттолкнёт в ответ, когда на него летят с кулаками. Это неправильно. Это за гранью. Но грань — штука тонкая, когда тебя день за днём проверяют на прочность.
Когда тебе смеются в лицо. Когда врут на тебя. Когда подставляют. Когда знают, что ты не можешь ответить ни словом, ни жестом — потому что ответишь, и крайним будешь ты.
Так и случилось с Анастасией Ивановной и Ирой.
Ира была из тех девчонок, которые живут не по режиму, а по скандалу. Ей нужен был конфликт, как другим нужен чай по утрам. Она могла рыдать у врача, бежать в администрацию, жаловаться социальным работникам и с одинаково честным лицом рассказывать правду, полуправду и откровенный бред.
То санитарка у неё, по версии Иры, домой уносит пятилитровки моющего.
То все прокладки у девочек растащила.
То трусы отбирает.
То бьёт всех подряд.
То матерится так, что «и президента оскорбила, и чёрта с богом в одном предложении вспомнила».
И всё это — с лицом святой мученицы.
Врачи с персоналом разговаривали. Объясняли:
— Не вступайте. Не кормите конфликт. Общайтесь по уставу. Коротко. Сухо. Да. Нет. Возьми. Принеси. Не мешай.
Но и это Иру не устраивало. Потому что ей нужно было внимание. Хоть какое. Хоть злое. Хоть через скандал. В отделении больше восьмидесяти человек, а ей хотелось, чтобы мир крутился вокруг неё.
— Они все дуры. Что мне с ними общаться? — говорила она.
И вот то ли от скуки, то ли от вредности, то ли просто потому, что хищник всегда чувствует слабое место, Ира выбрала себе цель — Анастасию Ивановну.
Анастасия Ивановна была не худшей санитаркой. Работящая. Жёсткая. Без лишних сантиментов. Но и без большого запаса терпения. Из тех людей, у которых внутри уже не нервы, а перетянутые провода. Тронь — и искра.
Сначала Ира начала с мелкого.
Встала напротив комнаты младшего персонала и завела своё тягучее, нудное:
— Настя, дай чай.
— Чай в десять. Я только на смену пришла.
— А в десять мы гулять пойдём. Дай сейчас.
— Я с вами гулять и пойду. Вернёмся с мороза — попьёшь чай.
— А я потом спать захочу...
— Иди уже. Дай смену принять.
Через пару часов — новый заход.
— Настя, поменяй мне трусы. Эти грязные.
Анастасия поменяла.
И тут же:
— А тут дырочка. Дай нитки, я зашью.
— Давай эти на списание, а тебе новые дадим.
— Нет! Мне эти нравятся!
— Тогда иди к сестре-хозяйке и решай с ней.
Ира тут же подняла вой:
— Тебе что, сложно дать иголку с ниткой? Я бы зашила и всё!
Вот из таких мелочей и строятся катастрофы. Не из великих причин. А из капли, капли, капли — пока внутри не переливается.
Потом Ира побежала к соцработникам и там, уже со слезой, с надломленным голосом, начала:
— Она мне чай не дала… А потом мой чай другим отдала… И трусы менять не хочет… И кричит на меня...
Социальный работник обязан реагировать. Пошла говорить с Анастасией Ивановной. А та уже тоже кипела и в ответ выдала всё, что думает про Иру, её жалобы и эту бесконечную выматывающую возню.
К вечеру напряжение уже висело в воздухе, как перед грозой.
Ира шла по коридору с кувшином воды. И нарочно пролила воду на пол.
Девочки ей кричат:
— Ира! Вытирай! Кто-нибудь упадёт!
А она, с этой своей мерзкой усмешкой:
— Для этого санитарки есть. Чтобы за нами подтирать.
И вот тут Анастасия Ивановна сорвалась. Вылетела в коридор, крикнула что-то резкое, злое, на пределе.
Ира посмотрела на неё — и улыбнулась. Так улыбаются люди, которые добились, чего хотели.
— Если надо, и попу подотрут, — сказала она.
Потом бросила кувшин. Тот разбился. Вода растеклась по коридору.
И вот тогда у санитарки упало забрало.
Всё. Дальше уже не было ни устава, ни инструкций, ни должностных обязанностей, ни понимания, где ты и кто ты. Был только срыв. Тот самый, за который потом судят сотрудников интернатов и психбольниц. И правильно судят — потому что границу переходить нельзя. Но в тот момент человек уже не думает категориями «можно/нельзя». Он просто летит вниз.
Это не оправдание. Это механизм.
Потом были крики. Разборки. Комиссии. Бумаги. Увольнение. Осуждение. Шёпот по углам. Одни говорили: «Совсем озверели». Другие — тише: «Да она бы кого хочешь довела».
А Ира сидела в курилке, курила, щурилась довольно и говорила:
— Я если захочу, то всех санитарок уволю.
И в этом была самая чёрная часть истории. Не драка. Не скандал. А то, что один человек нашёл способ разрушать другого чужими руками — и делал это с наслаждением.
И это, поверьте, ещё простая история.
Потому что бывают и другие. Где санитару ломают ребро одним ударом. Где в человека летит старый ламповый телевизор. Где дежурство заканчивается не выговором, а травматологией. Просто об этом обычно не любят говорить. Это некрасивая правда системы. А некрасивая правда никому не нравится.
По традиции: обнял, приподнял, покружил.
А если дочитал до конца — с тебя лайк.
Подписался? Тогда вообще красавчик.