Екатерина всегда знала, что её мать — человек специфический. Пока другие мамы покупали детям киндеры и водили их в парки, её мать Валентина записывала в блокнот каждую потраченную копейку.
«Катенька, это инвестиция в твоё будущее, — говорила она, попивая чай. — Вырастешь — отдашь». Катя тогда думала, что это такой странный родительский юмор. Шутки про то, сколько денег дети «должны» родителям. Смешно же.
Но всё вышло иначе.
Катя впахивала три года без выходных. Работала дизайнером в студии, брала заказы на дом, не спала ночами, отказывала себе в отдыхе и развлечениях. И вот наконец — своя студия. Своё имя, свои клиенты, свои деньги.
Она выдохнула, позволила себе то, о чём мечтала: белую машину, красивую, быструю, как ветер. Салон обновила — светло-серый, с панорамными окнами, чтобы солнце заливало комнаты. Впервые в жизни она чувствовала, что всё не зря.
Вечером она выложила в социальные сети фото новой машины и уютного салона. Бокал шампанского, улыбка, счастье. Через пятнадцать минут пришло сообщение от матери.
Не поздравление. Файл. PDF.
Катя открыла и замерла. Это таблица. Аккуратная, подробная, в Excel, с колонками и итоговыми суммами.
Питание, одежда, лекарства, образование. Отдельной строкой — «упущенная выгода за годы декрета». Ещё одной — «амортизация здоровья».
И итог, выведенный жирным шрифтом: пять с половиной миллионов рублей.
Катя перечитала несколько раз, не веря своим глазам. Потом набрала номер матери.
— Мам, ты что, с ума сошла? — спросила она, стараясь сохранять спокойствие. — Это что за шутки?
— Это не шутки, Екатерина, — ответила Валентина ледяным голосом. — Я на тебя потратила лучшие годы. Я вложила в тебя силы, здоровье, деньги. Ты теперь состоятельный человек. Пора возвращать долги.
— Долги? — переспросила Катя. — Ты моя мать. Ты меня родила. Это твой выбор.
— Выбор? — усмехнулась мать. — Ты думаешь, я тебя рожать планировала? Ты сломала мне карьеру, лишила свободы, испортила фигуру. И теперь я должна радоваться, глядя на твою успешность? Либо ты переводишь деньги до конца месяца, либо я иду в суд. У меня адвокат иск готовит.
Катя положила трубку. Руки дрожали. Она села на пол в своём новом, светлом салоне и долго сидела, глядя в одну точку. Потом встала, поехала в старую квартиру отца. Тот умер несколько лет назад, вещи остались в коробках, никто не разбирал.
Она рылась в пыльных папках, старых документах, пожелтевших бумагах. Искала что-то, сама не зная что. Может, свидетельство о рождении? Может, какие-то старые договоры? Может, хоть что-то, что поможет понять, откуда в матери столько злости.
И нашла.
Серая папка, перевязанная бечёвкой. Надпись от руки: «Катя, медицинское». Внутри — справки, выписки, направления. Катя смотрела на них и чувствовала, как внутри всё холодеет.
Она помнила эти годы. Постоянные больницы, уколы, горькие капли, которые мать заставляла пить. Врачи разводили руками: редкая болезнь, сложный случай. Никто не мог понять, почему она так часто болеет, почему падает в обмороки, почему не может есть обычную еду.
А теперь она смотрела на документы и видела другое. В одной из справок, подписанной её матерью, стоял диагноз. Тяжёлый, редкий, с длинным названием. Рядом — заявление в страховую компанию на получение выплаты по инвалидности ребёнка.
И ещё одно — в какую-то другую инстанцию, на получение пособия. И пометки, сделанные материнской рукой: «Катя, не есть сладкое, усилить симптомы», «Не давать молоко, будет рвота», «Контролировать приступы каждые три месяца».
Катя сидела на полу среди старых коробок, держала в руках эту папку и чувствовала, как мир вокруг неё рушится.
Она вспомнила какао, которое мать давала ей по утрам. Оно всегда было чуть горьковатым, с каким-то странным привкусом.
«Полезно, дочка, пей», — говорила мать. А потом начинались эти приступы. Слабость, тошнота, иногда обмороки. Врачи разводили руками, мать получала выплаты.
Она не просто требовала деньги сейчас. Она строила эту схему двадцать лет. Она создала болезнь, которой не существовало, ради денег, которых не заработала.
И теперь, когда Катя вырвалась, стала успешной, мать решила получить своё до конца.
Катя закрыла папку. Вытерла слёзы. Встала.
На следующий день она пошла не к адвокату, а к другому специалисту. Тому, кто занимается архивными документами, старыми делами, забытыми историями. Через месяц у неё на руках была копия заявления, которое мать писала в страховую двадцать лет назад. И медицинское заключение, подписанное тогдашним врачом. И доказательства того, что диагноз был поставлен на основании симптомов, описанных матерью.
Катя не пошла в полицию. Не стала устраивать скандалов. Просто приехала к матери, положила перед ней копии документов и сказала:
— Я знаю, мама. Всё знаю.
Мать побледнела. Впервые в жизни Катя видела её растерянной.
— Это не то, что ты думаешь, — начала она.
— Не надо, — перебила Катя. — Ничего не говори. Я не буду подавать в суд, не буду требовать компенсации. Но с этого дня нас ничего не связывает. Ты получила свои деньги. Всю жизнь получала. Больше не получишь ни копейки.
Она развернулась и ушла.
Мать звонила ещё несколько раз. То с угрозами, то с мольбами. Катя не брала трубку. Потом заблокировала номер.
Прошло два года.
Катя живёт в своей светлой квартире, ездит на белой машине, работает в студии, которая теперь известна на весь город. О матери старается не думать. Иногда ловит себя на мысли, что скучает — по той, которой никогда не было. По маме..
Но это проходит. Потому что есть работа, друзья, жизнь, которую она построила сама. Вопреки той, кто должна была защищать, а вместо этого использовала. Хитрая расчётливая мама.