– Лёх, мне конец. Я серьёзно. Коллекторы звонят каждый день, жена забрала дочку и уехала к матери. Если до пятницы не закрою долг – мне вообще кранты.
Голос Стаса в трубке дрожал. Не как у пьяного, а как у человека, который три ночи не спал и уже не различает, который сейчас час.
Я стоял на кухне, в правой руке – телефон, в левой – кружка с остывшим чаем. За окном моросил октябрьский дождь, и фонарь во дворе качался на ветру, бросая жёлтые пятна на мокрый асфальт.
Стас – мой друг с девятого класса. Двадцать один год знакомства. Мы вместе прогуливали физику, вместе поступали в политех, вместе работали на стройке в первое лето после армии. Когда у меня умер отец, Стас приехал в четыре утра и просто сидел рядом. Не говорил ничего. Просто сидел.
– Сколько? – спросил я.
– Шестьсот восемьдесят тысяч. С процентами набежало. Изначально брал четыреста, но там ставка, пени, штрафы. Знаешь, как это бывает.
Я знал. Стас два года назад открыл автосервис. Арендовал гараж, закупил оборудование, нанял двух мужиков. Первые полгода дело шло. А потом арендодатель поднял плату втрое, один из работников обчистил склад запчастей на сто двадцать тысяч, и Стас влез в микрозаймы, чтобы закрыть дыры. Классическая история. Я наблюдал её в реальном времени и каждый раз говорил: «Стас, не бери эти кредиты». Он кивал и брал.
– Лёх, я не знаю, к кому ещё обратиться. Мать на пенсии, у Витьки своя ипотека. Ты – последний, кому я звоню.
Я поставил кружку на стол. Чай плеснул через край, рыжая капля скатилась по белой эмали.
У меня была машина. Форд Фокус, двенадцатый год, пробег сто сорок тысяч. Не новая, но живая. Я менял масло вовремя, следил за подвеской, поставил хорошую резину. Эта машина была моим транспортом до работы – тридцать семь километров в одну сторону. Без неё – электричка, потом автобус, потом пешком двадцать минут. Полтора часа в каждую сторону вместо сорока минут.
– Я подумаю, – сказал я и положил трубку.
Думал я ровно двое суток. Посмотрел цены на Авито, позвонил знакомому перекупу. Тот сказал: «За шестьсот пятьдесят заберу завтра, если всё чисто». Я согласился.
Наташа, моя жена, стояла в дверях спальни и смотрела на меня так, будто я сообщил ей, что ухожу в монастырь.
– Ты продаёшь машину. Ради Стаса.
– Он мой друг. Двадцать один год.
– Лёша, у нас ребёнку четыре года. Ты возишь его в садик на этой машине. Ты ездишь на работу на этой машине. Как ты будешь добираться?
– Разберусь.
– Разберусь, – повторила она и сжала губы в тонкую линию. – Ты всегда так говоришь, когда дело касается Стаса.
Она была права. Но я всё равно продал.
Перекуп забрал Форд в среду. Я стоял во дворе и смотрел, как мою машину – мою, которую я сам выбирал на авторынке в Балашихе, сам перегонял по зимней трассе, сам чинил коленку в гараже – уводят чужие руки. Руль повернулся вправо, фары мигнули. Всё. Пусто.
Шестьсот пятьдесят тысяч наличными. Я позвонил Стасу.
– Приезжай. Есть деньги.
Он приехал через сорок минут. Глаза красные, щетина недельная, футболка мятая. Пахло от него сигаретами и энергетиком. Я протянул ему конверт.
Стас открыл, пересчитал. Руки тряслись.
– Лёх. Брат. Я верну. Слышишь? Каждую копейку. Дай мне полгода, я встану на ноги и верну.
– Я знаю, – сказал я.
Он обнял меня. Крепко, по-мужски, как обнимают, когда слова уже не работают. Потом сел в такси и уехал.
А я вернулся на кухню, сел на табуретку и уставился в стену. Наташа молча поставила передо мной тарелку с борщом. Не сказала ни слова. Это было хуже любого упрёка.
На следующее утро я встал в пять тридцать. Электричка в шесть двенадцать. Автобус в семь ноль пять. Пешком – двадцать минут через промзону. На работу я пришёл в семь сорок вместо обычных семи. Мастер Юрий Палыч посмотрел на меня поверх очков:
– Опаздываешь, Карпов.
– Автобус задержался.
– А машина где?
– Продал.
Юрий Палыч хмыкнул и отвернулся. Он, может, и хотел спросить, зачем, но не стал. Умный мужик.
Три часа в дороге каждый день. Туда и обратно. Двадцать один час в неделю. Восемьдесят четыре часа в месяц. Я считал, потому что считать было проще, чем думать о том, правильно ли я поступил.
***
Прошло четыре месяца. Декабрь, январь, февраль, март. Стас за это время позвонил мне семь раз. Я считал. Из семи звонков пять были «привет, как дела, нормально, ну давай». Один раз он попросил совет, какую резину брать на зиму, – и я чуть не рассмеялся, потому что мне самому резина была уже ни к чему. Один раз скинул видео смешного кота.
Ни разу – ни разу – он не спросил: «Лёх, как ты без машины? Нормально?»
Деньги он не возвращал. Ни рубля. Я не напоминал. Мне казалось, что между нами не нужно напоминать. Двадцать один год дружбы – это же не кредитный договор.
Наташа напоминала.
– Стас звонил?
– Нет.
– О деньгах говорил?
– Нет.
– Лёша, ты когда-нибудь откроешь глаза?
Я молчал и шёл на электричку. В пять тридцать будильник. В шесть двенадцать поезд. Каждый день, без выходных. Мой сын Тёма ходил в садик пешком, потому что везти его было не на чем. Наташа вела его за руку по слякоти, потом бежала на работу.
В апреле я увидел Стаса в инстаграме. Он выложил фото из ресторана. Крабы, вино, компания. Широкая улыбка, белые зубы, новая кожаная куртка. Подпись: «Жизнь налаживается».
Я смотрел на этот снимок три минуты, не мигая. Потом закрыл телефон и сел в электричку. За окном мелькали серые дома, и я подумал, что шестьсот пятьдесят тысяч – это не просто деньги. Это мои полтора часа в каждую сторону. Это сын, который мёрзнет по дороге в садик. Это Наташины молчаливые ужины.
Но я не позвонил. Потому что друзья так не делают. Не предъявляют.
В мае Стас позвонил сам. Радостный, шумный, как раньше.
– Лёха! Я тут бизнес новый запускаю. Доставка еды, сам понимаешь, тема огонь. Уже партнёра нашёл, вложились пополам. Слушай, заедем к тебе в субботу, шашлык пожарим?
– Давай, – сказал я. И не спросил про долг. Язык не повернулся.
Они приехали в субботу. Стас, его новый партнёр Дима – парень лет тридцати с айфоном последней модели – и две девчонки. Стас был на новой машине. Белая Тойота Камри, салон кожаный, номера московские. Она стояла у моего подъезда и блестела на солнце, как насмешка.
– Красавица, да? – Стас похлопал по капоту. – В кредит взял, но условия нормальные. Два процента.
Я кивнул. В горле стояло что-то горькое, но я проглотил.
Наташа вышла на балкон, посмотрела на Камри, посмотрела на меня. Развернулась и ушла на кухню. Я слышал, как она включила воду. Сильно. Как будто хотела заглушить что-то.
Мы жарили шашлык, пили пиво, Стас рассказывал про свою доставку, про планы на миллион, про то, как через год он купит квартиру в новостройке. Я слушал и кивал. Шестьсот пятьдесят тысяч висели между нами, как табличка «Закрыто» на двери магазина, но ни он, ни я не могли прочитать её вслух.
Когда они уехали, Наташа села за стол и сказала ровным голосом:
– Он купил машину.
– В кредит.
– Он купил машину. А тебе не вернул ни копейки. Ты ездишь на электричке четыре месяца. Тёма мёрзнет каждое утро. А он – купил – машину.
Каждое слово она произнесла отдельно, как гвоздь вбивала.
– Я поговорю с ним.
– Нет. Ты не поговоришь. Ты скажешь «ну, братан, как будет возможность» и промолчишь. Потому что тебе проще промолчать, чем потерять друга.
Она встала и ушла в спальню. Дверь закрылась без стука. Это было хуже хлопка.
***
В июне всё изменилось. Не потому что я решил что-то менять, а потому что жизнь решила за меня.
На работе объявили сокращение. Наш цех закрывали – перевод производства в Калугу. Из двадцати трёх человек оставляли восемь. Я не попал в восьмёрку. Юрий Палыч развёл руками:
– Лёш, ты хороший мужик. Но у нас приказ – по стажу. А тебя только три года.
Три года стажа. Восемьдесят четыре часа в месяц на дорогу. И вот – пустота.
Два оклада выходного и свободен. Сто двенадцать тысяч. На два месяца жизни, если экономить.
Я вышел из проходной, сел на лавку у автобусной остановки и набрал Стаса. Впервые за полгода я решил попросить.
– Стас, мне нужна помощь. Меня сократили. Пока ищу работу, мне нужны деньги. Хотя бы часть того, что я тебе давал. Двести тысяч. Сможешь?
Пауза. Длинная, как зимняя ночь.
– Лёх, братан. Ну ты же понимаешь. Я сейчас всё вложил в бизнес. Вообще всё. Даже кредит этот на машину – мне самому сейчас тяжело. Ну давай через месяц, а? Может, два. Я подкоплю.
У меня пересохло во рту. Язык прилип к нёбу, и я не мог сглотнуть.
– Стас, у меня ребёнок. Жена. Мне нечем платить за садик в следующем месяце.
– Брат, ну я понимаю. Но реально сейчас не могу. Ну вот физически. Ну ты же знаешь, я бы для тебя – но не сейчас. Давай через пару месяцев, ладно? Мне самому крутиться надо.
– Я продал машину ради тебя, – сказал я.
Тишина. Долгая. Я слышал, как на заднем плане у Стаса играла музыка и кто-то смеялся.
– Лёх, ну зачем ты так. Я же не забыл. Просто сейчас момент такой. Ты же понимаешь.
– Понимаю, – сказал я и нажал отбой.
Руки висели вдоль тела, как две верёвки. Я сидел на лавке, автобус пришёл и ушёл, следующий пришёл и ушёл, а я всё сидел. Мимо прошла женщина с собакой, собака понюхала мой ботинок. Я не шевельнулся.
Шестьсот пятьдесят тысяч. Полгода электричек. Восемьдесят четыре часа в месяц. Наташины молчаливые ужины. Тёма, который спрашивает: «Пап, а почему мы больше не ездим на машине?» А он на белой Камри ест крабов в ресторане и говорит: «Сейчас не могу, братан».
Я встал и пошёл к электричке. В последний раз по этому маршруту.
Дома Наташа сидела на кухне, кормила Тёму кашей. Увидела моё лицо и отставила ложку.
– Что случилось?
– Уволили. Сокращение.
– Господи. А Стас?
– Сейчас не может.
Наташа не сказала ничего. Просто встала, подошла ко мне и обняла. И я почувствовал, как у меня дрожат плечи. Не от слёз – я не плакал. От злости. Или от обиды. Или от того и другого, перемешанного до состояния, которому нет названия.
***
Следующие три недели я искал работу. Вставал в шесть, садился за ноутбук, рассылал резюме. Токарь-фрезеровщик, третий разряд, стаж три года. Звонили мало. На собеседования я ездил на метро и автобусах, потому что такси – это двести рублей в один конец, а у меня каждый рубль был на счету.
Сто двенадцать тысяч таяли. Садик – четырнадцать тысяч. Коммуналка – девять. Продукты – двадцать пять на троих, если без мяса. К концу второй недели осталось пятьдесят тысяч.
Наташа устроилась на вторую подработку – вечерние смены в пекарне. Приходила домой в десять, руки в муке, под глазами тени. Тёму забирал из садика я, и мы шли пешком через весь район, и он болтал без остановки, а я смотрел на его макушку и думал: мне тридцать восемь лет, у меня нет машины, нет работы, нет шестисот пятидесяти тысяч, зато есть друг, который ест крабов.
В конце июня я нашёл работу. Автосервис на окраине – мастер по ходовой. Сорок пять тысяч в месяц, без оформления, без больничных, без отпускных. Хозяин, Армен, сказал: «Будешь работать хорошо – через три месяца оформлю». Я согласился, потому что выбора не было.
Добираться – два автобуса, час десять. Начало смены в восемь, конец – в семь вечера. Суббота рабочая. Я приходил домой в половине девятого, падал на диван и засыпал, не сняв ботинки.
В июле мне написал Витька – наш общий друг со школы. Витька жил в Туле и знал обо всём.
«Лёха, ты видел? Стас выложил сторис – на Кипре. С Димкой и девчонками. Пишет – деловая поездка. Я не знаю, что сказать, братан».
Я открыл сторис. Бирюзовое море. Белый песок. Стас в солнцезащитных очках, загорелый, с коктейлем в руке. За спиной – бассейн отеля, пальмы, синее небо. Подпись: «Работаем!»
Я закрыл телефон и положил на стол экраном вниз. Пальцы сжались сами. Ногти впились в ладони, но я не разжал.
Сорок пять тысяч в месяц. Два автобуса. Наташа на двух работах. Тёма в садике до шести, потому что забирать раньше некому. А он – на Кипре. На мои деньги. На деньги, которые я получил за машину, которую продал, чтобы вытащить его из долговой ямы.
Нет, не на мои. Он скажет: я ведь вложил в бизнес. Я ведь заработал. Это другие деньги. Но я-то знал: если бы не мои шестьсот пятьдесят тысяч, никакого бизнеса бы не было. Он бы до сих пор бегал от коллекторов.
В тот вечер я позвонил ему. Не просить – спросить.
– Стас, ты на Кипре?
– Ага, братан! Тут красота. Слушай, я тебе сувенир привезу.
– Стас, ты мне должен шестьсот пятьдесят тысяч.
Пауза. Шум моря на заднем плане. Чей-то визг – видимо, бросили в воду.
– Лёх, ну мы же договорились. Я же сказал – через пару месяцев. Ну что ты начинаешь.
– Прошло уже девять месяцев. Ты не вернул ни рубля. А у тебя новая машина, ресторан, Кипр.
– Лёх, это бизнес. Это вложения. Я же не просто так. Я же работаю на перспективу. Для нас обоих, кстати – я же тебя хотел в долю взять, помнишь?
– Не помню. Ты мне об этом не говорил.
– Ну значит, забыл. Слушай, давай не по телефону, а? Вернусь – сядем, поговорим. Как мужики. Ладно?
– Ладно.
Я положил трубку и прислонился к стене. В прихожей пахло Наташиной выпечкой – она принесла с подработки два бракованных багета. Тёма ел их с маслом и был счастлив. А я стоял и не мог заставить себя войти на кухню, потому что знал – Наташа посмотрит на меня и всё поймёт.
Она поняла. Без вопросов.
– На Кипре?
– Да.
– Лёша. Я больше не буду молчать. Либо ты с ним разбираешься, либо я не знаю, что делать. У меня нет сил работать на двух работах, потому что твой друг отдыхает на наши деньги.
– Это не наши деньги. Это мои деньги за мою машину.
– Это семейные деньги! – она повысила голос впервые за несколько месяцев. – Ты продал семейную машину. Не свою – нашу. И отдал другу. А друг поехал на Кипр.
Тёма выглянул из комнаты с багетом в руке.
– Мам, пап, вы ругаетесь?
– Нет, сынок, – сказал я. – Иди доедай.
Он ушёл. Наташа вытерла руки полотенцем, медленно, как будто вытирала не муку, а терпение.
– Решай, Лёша. Я устала.
***
Стас вернулся с Кипра через неделю. Загорелый, весёлый, в новых кроссовках. Я предложил встретиться – он согласился. Но не сразу.
– Давай в четверг? Нет, в четверг не могу. Пятница? Тоже занят. Может, в следующий понедельник?
Мы встретились через одиннадцать дней после его возвращения. В кафе у метро, где раньше сидели после работы – дешёвый кофе, пластиковые стулья, запах подгоревших сосисок. Стас заказал двойной латте и тирамису. Я – чёрный чай.
– Ну, рассказывай, – сказал он, откидываясь на стуле. – Как ты? Работу нашёл?
– Нашёл. Автосервис. Сорок пять тысяч.
– Нормально. А что, на заводе всех попёрли?
– Стас. Деньги.
Он перестал жевать. Поставил вилку. Посмотрел на меня – и в его глазах я увидел не вину, не стыд, а раздражение. Как будто я поднял тему, которую воспитанные люди не обсуждают.
– Лёх, ну я же сказал. Мне нужно ещё время. Бизнес только разгоняется. Сейчас забрать оттуда деньги – значит всё похоронить. Ты же понимаешь.
– Нет, не понимаю. Ты девять месяцев назад сказал «через полгода верну». Прошло девять. У тебя новая машина, Кипр, ресторан. А я езжу на двух автобусах и жена работает на двух работах.
– Ну машина в кредит. Кипр – Димка оплатил, это по бизнесу. Ресторан – ну один раз за полгода, что, нельзя?
– Стас. Шестьсот пятьдесят тысяч.
– Двести я верну до осени. Остальное – до Нового года. Клянусь.
– Ты уже клялся.
Он поморщился. Допил латте, промокнул губы салфеткой.
– Лёха, ну ты чего. Мы же друзья. Я же не кидаю тебя. Просто обстоятельства. Ну ты пойми – у меня тоже не мёд. Кредит за машину, аренда за офис, курьерам плачу.
Я сидел и смотрел на него. На загар. На новые кроссовки. На двойной латте за четыреста рублей. И вспомнил свой чёрный чай за восемьдесят.
– До осени, – сказал я. – Двести тысяч. Если нет – я буду действовать по-другому.
– Как по-другому?
– Через суд.
Стас засмеялся. Коротко, неловко, как будто услышал плохую шутку.
– Ты серьёзно? Через суд? Мы же друзья. Какой суд.
– Мы были друзьями, когда я продал машину. Сейчас я не знаю, что мы.
Он замолчал. Уставился в пустой стакан. Потом поднял глаза.
– Лёх, ну не надо так. Я верну. Правда. До осени.
Я встал, оставил сто рублей за чай и вышел. На улице было жарко, асфальт плавился, и я шёл к автобусной остановке, и мне казалось, что двадцать один год дружбы тает под ногами, как лёд на весеннем солнце.
***
Сентябрь. Стас не вернул ничего. Ни рубля. Ни в августе, ни в начале сентября. Я написал ему в мессенджер:
«Стас, сегодня первое сентября. Где двести тысяч?»
Ответ пришёл через шесть часов:
«Братан, ситуация сложная. Доставка просела, курьеры уволились, Димка кинул на бабки. Мне самому сейчас хреново. Дай ещё месяц».
Я перечитал сообщение дважды. «Дай ещё месяц». Ещё один. После одиннадцати.
Наташа стояла за моим плечом. Она прочитала раньше меня.
– Я записалась на приём к юристу, – сказала она спокойно. – Завтра в два. Ты идёшь со мной или я одна?
Я посмотрел на неё. На тени под глазами, на сухие руки от муки и моющего средства, на футболку, которую она носит третий год, потому что на новую жалко тратить.
– Вместе, – сказал я.
Юрист – Марина Сергеевна, сухая женщина лет пятидесяти с аккуратным каре и ручкой «Паркер» – выслушала нас за двадцать минут.
– Расписка есть?
– Нет.
– Перевод безналичный?
– Нет. Наличные.
– Свидетели передачи?
– Жена.
Марина Сергеевна сняла очки и потёрла переносицу.
– Жена – заинтересованное лицо. Суд может не принять. У вас есть хоть что-то? Переписка, сообщения, где он признаёт долг?
Я открыл телефон. Пролистал чат со Стасом. И нашёл. Восемь месяцев назад, его сообщение: «Лёх, спасибо за бабки, я верну всё до копейки, ты мой брат». И ещё одно, три месяца назад: «Двести верну до осени, клянусь».
– Это подойдёт, – сказала Марина Сергеевна. – Он фактически признаёт долг. Подадим иск в районный суд. Госпошлина – девять тысяч восемьсот. Мои услуги – тридцать тысяч. Итого сорок. Шансы – хорошие. Процентов семьдесят.
Сорок тысяч. Почти мой оклад на новой работе. Наташа сжала мою руку под столом.
– Подаём, – сказал я.
Мы вышли на улицу. Наташа шла рядом, и я чувствовал, что она наконец выдохнула. Как будто камень, который она носила на плечах одиннадцать месяцев, стал чуть легче.
– Ты правильно сделал, – сказала она.
Я кивнул, но правильным мне это не казалось. Мне казалось, что я предаю. Что двадцать один год дружбы не разменивают на судебный иск. Что настоящие мужики не таскают друг друга по судам.
Но потом я вспомнил Тёму, который спрашивает, почему папа больше не на машине. Наташу, которая месит тесто в десять вечера. Себя на автобусной остановке в шесть утра в феврале, когда минус двадцать и автобус опоздал на полчаса.
И подал иск.
***
Стас узнал через две недели. Повестка пришла ему по почте. Он позвонил в тот же вечер.
– Лёха, ты охренел?! Ты реально подал в суд?! На меня?!
– Я тебя предупреждал.
– Да какое предупреждал! Мы друзья! Двадцать лет! Ты мне расписку не давал, ничего не оформляли, просто помог – и теперь в суд?! Это же подло!
Кровь ударила в виски, и я сжал телефон так, что чехол хрустнул.
– Подло? Подло – это девять месяцев врать, что вернёшь. Подло – это ехать на Кипр на мои деньги. Подло – это купить машину, когда я езжу на электричке. Подло – это сказать «сейчас не могу, братан», когда я прошу двести тысяч из шестисот пятидесяти, которые отдал тебе наличными.
– Да я бы вернул! Мне нужно было время!
– Одиннадцать месяцев – недостаточно?
– Ты убиваешь нашу дружбу. Ты это понимаешь?
Я прислонился к стене. В коридоре было темно, только полоска света из кухни. Тёма в комнате смотрел мультик, и оттуда доносились смешные голоса, от которых мне хотелось плакать.
– Стас, нашу дружбу убил не я. Её убил ты, когда ел крабов в ресторане и говорил мне «сейчас не могу».
– Да ладно тебе, один раз поел крабов – и сразу «убил дружбу»!
– Не один раз. Кипр. Машина. Кроссовки за двадцать тысяч. Латте за четыреста рублей. А мне – «подожди ещё месяц». Одиннадцать раз подряд.
Стас молчал. Я слышал его дыхание – тяжёлое, злое.
– Ладно. Хочешь через суд – будет через суд. Но запомни – после этого мы не друзья.
– А мы сейчас друзья? – спросил я.
Он бросил трубку.
Я опустил руку с телефоном. Стоял в темноте коридора и смотрел на полоску света из кухни. Наташа вышла, встала рядом. Не спросила ничего. Просто положила ладонь мне на плечо.
– Ты всё слышала?
– Да.
– Он сказал, я убиваю дружбу.
– Он её убил. Не ты.
Я хотел ей поверить. И почти поверил.
***
Суд был в ноябре. Холодный зал, деревянные скамьи, судья – женщина с усталыми глазами. Стас пришёл в костюме, который я раньше на нём не видел. Рядом – молодой адвокат с папкой.
Марина Сергеевна разложила на столе распечатки переписки, мои показания, показания Наташи. Стас через адвоката заявил, что это был не долг, а подарок. Что я сам предложил деньги. Что никаких условий возврата не было.
Марина Сергеевна зачитала его сообщение: «Я верну всё до копейки». И второе: «Двести верну до осени».
Стас покраснел. Адвокат что-то шепнул ему, и Стас сказал:
– Ну это я так, по-дружески сказал. Не обязательство.
Судья посмотрела на него долго. Потом на меня.
– Истец, вы продали личный автомобиль для предоставления этой суммы?
– Да, ваша честь. Форд Фокус, две тысячи двенадцатого года. Договор купли-продажи – в материалах дела.
– Ответчик, вам известно, что истец продал автомобиль для передачи вам этих средств?
Стас опустил голову.
– Да.
Я смотрел на него. На макушку, на костюм, на руки, которые сжимали край стола. И видел не должника в суде, а парня из девятого класса, который дрался за меня с десятиклассниками возле гаражей. Парня, который притащил мне в больницу апельсины, когда я сломал ногу на стройке. Парня, который сидел рядом, когда умер мой отец.
Этот парень был где-то внутри Стаса. Но я его больше не видел. Я видел загар, новые кроссовки и раздражение в глазах.
Решение суд вынес через три недели. В мою пользу. Полная сумма – шестьсот пятьдесят тысяч рублей, плюс судебные расходы сорок тысяч, плюс проценты за пользование чужими средствами – тридцать семь тысяч. Итого – семьсот двадцать семь тысяч.
Стас не позвонил. Не написал. Тишина, как в пустой комнате.
Исполнительный лист я отнёс приставам. Те наложили арест на его счета. Через месяц начали удерживать из зарплаты – Стас, как выяснилось, параллельно с бизнесом работал менеджером в автосалоне. Пятьдесят процентов зарплаты – мне. Плюс двадцать процентов с доходов от бизнеса, если таковые найдутся.
Деньги пошли. Медленно, как вода из ржавого крана. Двадцать тысяч в месяц. Потом двадцать пять. К февралю пришло сто двенадцать тысяч. Осталось шестьсот пятнадцать.
***
Прошло четыре месяца после суда. Март. Год и пять месяцев с того дня, когда я продал Форд.
Витька позвонил из Тулы:
– Лёха, Стас рассказывает всем, что ты его предал. Что подал в суд на лучшего друга. Что он бы никогда так не поступил. Пацаны из нашего класса разделились – половина за тебя, половина считает, что ты мог бы подождать.
Я молчал.
– Серёга Носов сказал: «Лёха прав, долг есть долг». А Димка Косой говорит: «Ну друзей по судам не таскают, это не по-мужски». Такие дела.
Я молчал.
– Ты как вообще?
– Нормально. Наташа ушла с подработки, ей хватает одной. Тёма пошёл на карате, возим его на автобусе. Работаю. Деньги капают со Стаса по чуть-чуть.
– Жалеешь?
– Не знаю, Вить. Честно – не знаю.
Я повесил трубку и посмотрел в окно. Март, серость, последний снег тает в лужах. Через стекло было видно парковку – место, где раньше стоял мой Форд, было занято чьим-то красным Кио.
Стас не звонит. Я не звоню. Деньги приходят через приставов, двадцать-двадцать пять тысяч в месяц. Если так пойдёт дальше – полностью он расплатится года через два с половиной. К тому времени нашей дружбе будет двадцать четыре года. Или, вернее, было бы.
Наташа говорит, что я всё сделал правильно. Что нельзя позволять людям вытирать о тебя ноги, даже если эти люди – твои друзья с девятого класса. Может, она права.
Но иногда я прихожу домой, ставлю чайник, и вспоминаю, как Стас приехал в четыре утра, когда умер отец. Просто сидел рядом. И я думаю: тот Стас и этот Стас – это один человек? Или деньги сделали из него кого-то другого? Или он всегда был таким, просто раньше ему не нужно было выбирать между мной и собой?
Я не знаю. Я знаю только, что продал машину ради друга. А когда попросил о помощи – услышал «сейчас не могу, братан». И пошёл в суд.
Половина наших общих знакомых говорит: «Правильно, долг есть долг, друзья так не поступают». Вторая половина говорит: «Ну подал бы по-мужски, а суд – это уже перебор, так дружбу не сохраняют».
А вы как думаете? Я правильно сделал, что подал в суд на друга? Или можно было иначе?