Внимание: данная статья содержит шокирующие факты и предназначена только для лиц старше 18 лет.
Пролог.
Бежевый конверт, пожелтевший по краям, уже два десятилетия лежал на дне дорожного сундука русского эмигранта Андрея Волохова.
На конверте не было марки — только готическая буква «Л» и цифры адреса, выведенные черными чернилами. Волохов мог бы сжечь его сотню раз. Но не сжег.
Потому что это — единственное доказательство того, что он не сошел с ума той зимой в Лос-Анджелесе.
В 1947 году Волохов был русским эмигрантом, подрабатывающим помощником криминального репортера в «Los Angeles Examiner».
Он писал некрологи, правил чужие заметки и мечтал о большой литературе. Америка казалась ему страной, где у смерти нет лица — только полицейские протоколы и сухие сводки.
Волохов ошибался.
То, чему он стал свидетелем в январе того года, до сих пор стояло перед его глазами: рассеченное лицо, похожее на крик, застывший в улыбке, и тени на пустыре Нортон-авеню, которые двигались сами по себе, хотя солнце уже взошло.
Часть первая. ДЕВУШКА В ЧЕРНОМ.
Туман над городом ангелов.
Январь 1947 года в Лос-Анджелесе выдался странным.
Утром пятнадцатого числа туман опустился так низко, что пальмы на бульварах казались призраками, воткнутыми в землю чьей-то недоброй рукой.
Город еще не проснулся, когда зазвонил телефон в редакции «Экзаминера».
Трубку снял Волохов — единственный, кто имел привычку приходить на работу к шести утра. Русская привычка, от которой он так и не избавился: вставать затемно, чтобы успеть обмануть судьбу.
— Экзаминер, — сказал он в трубку, зажимая спичками разорванную манжету рубашки.
Женский голос на том конце провода был ровным, почти безжизненным, как у диктора, читающего прогноз погоды:
— На Нортон-авеню, между 39-й и Колизеум. В пустыре. Там кукла. Только это не кукла.
Щелчок. Тишина.
Волохов списал бы это на чью-то глупую шутку, если бы через минуту телефон не зазвонил снова. На этот раз звонил сержант Финч из центрального участка — его «кормилец», продававший информацию за виски и сигареты.
— Волохов, — выдохнул Финч так, словно бежал марафон. — Там такое... Ты мне потом не поверишь. Бери камеру и дуй на Нортон. И... приготовься.
— К чему? — спросил Волохов, нашаривая ногой второй ботинок.
— К тому, что сны теперь будут сниться другие. Беги, русский. Пока наши умники не оцепили все к чертям.
Волохов побежал.
То, что осталось от мечты.
Пустырь на Нортон-авеню был обычным для тех мест: высохшая трава, битое стекло, пара автомобильных покрышек . Но когда Волохов подошел ближе, воздух изменился.
Он стал каким-то... сладковатым. Тяжелым. Таким пахнет мясная лавка в жаркий день, если хозяин забыл выключить холодильник.
Полицейских еще не было — Волохов успел первым. Или почти первым.
Женщина с маленькой девочкой стояла на обочине, вцепившись в ручку коляски так, что костяшки пальцев побелели.
Она смотрела в траву и не могла отвести взгляд. Девочка лет трех тянула ее за юбку и хныкала: «Мама, мама, а почему тетя спит без одежки?»
Волохов сделал шаг вперед. Потом еще один.
Трава расступилась, и он увидел ...
Тело было разделено надвое с хирургической точностью — ровно по линии талии, будто кто-то резал не живое человеческое тело, а муляж из воска.
Половинки лежали отдельно, но не в беспорядке, а так, словно их уложили по линейке. Нижняя — в футе от верхней. Ноги раздвинуты. Руки подняты над головой и согнуты в локтях под прямым углом.
Поза манекена. Поза куклы, которую посадили ждать.
Крови не было. Совсем. Словно кто-то тщательно вымыл и обескровил тело перед тем, как выставить напоказ. Кожа была белой, как бумага. Белее. Мраморной.
Но самое страшное ждало впереди.
Волохов посмотрел на лицо. И тогда он впервые в жизни закричал.
Рот девушки был разрезан от ушей до ушей. Глубокие, ровные разрезы, сделанные, без сомнения, острым лезвием, превратили ее лицо в жуткую маску — улыбающуюся, веселую, почти карнавальную маску смеха.
Она смеялась ему в лицо с травы, этот разрезанный рот.
В тот момент Волохов вспомнил рассказы бабушки о скоморохах, о древних языческих игрищах, где смерть всегда ходила в маске жизни.
Но здесь не было маски. Здесь была сама смерть, улыбающаяся улыбкой Глазго. Чья-то рука опустилась ему на плечо. Волохов обернулся.
Капитан Джек Харрисон из отдела убийств смотрел на него с выражением, которое Волохов видел у саперов: смесь усталости и обреченности.
— Отойди. Дай работать. И не вздумай писать, что видел позу. Это наша привилегия — держать это в секрете.
Волохов отошел. Но позу он запомнил навсегда.
Имя из темноты.
К обеду вся редакция гудела, как растревоженный улей. Тело опознали по отпечаткам пальцев — полицейская машина сработала быстро.
Это была Элизабет Шорт, двадцати двух лет, родом из Бостона. Никто в редакции не знал ее при жизни, но к вечеру все стали экспертами по ее судьбе.
История была до ужаса банальной и до ужаса американской.
Девочка из хорошей семьи, отец бросил их после биржевого краха (инсценировал самоубийство, прыгнул в реку, а сам сбежал в Калифорнию), мать работала дни и ночи, чтобы поднять пятерых дочерей.
Бетти — так звали ее домашние — с детства болела астмой, врачи советовали теплый климат. Она искала солнца. Нашла пустырь.
Она мечтала о кино. Они все здесь мечтали о кино.
В материале, который Волохов набросал к вечеру, было сухо: дата рождения, дата смерти, обстоятельства обнаружения. Но главный редактор швырнул его листки в корзину.
— Волохов, ты русский или швед? — заорал он так, что в соседних кабинетах захлопали двери. — Где краски? Где жизнь? Где, черт возьми, дьявол?
— Я пишу факты, — ответил Волохов. — Дьявол — это ваша прерогатива.
— Вот именно! — Редактор ткнул в него сигарой. — А факты скучны. Слушай сюда. Вчера в городе крутили «Синий георгин» с Аланом Лэддом.
Детектив про убитую девушку. А наша жертва носила черное. Всегда в черном, понимаешь? Черный георгин. Black Dahlia. Запомни это имя. С ним мы продадим тысячу газет.
Волохов поморщился, но промолчал. Русская эмиграция научила его одному: не спорь с тем, кто платит. Даже если он называет убитую девушку цветком.
Но имя приклеилось. Оно текло по городу, как масляное пятно по воде. К утру Элизабет Шорт, дочь телеграфистки из Бостона, стала ЧЕРНЫМ ГЕОРГИНОМ.
Пакет из преисподней.
Двадцать первого января, когда расследование уже забуксовало в болоте из ста пятидесяти подозреваемых и тысячи бесполезных допросов, в редакции раздался звонок.
Волохов снял трубку.
— Экзаминер.
— Передайте редактору, — голос был тихим, но четким, без акцента, без эмоций. — Что его работа мне нравится. Но у него кончились новости. Я пришлю ему сувениры. От Бет.
— Кто это? — спросил Волохов, лихорадочно кивая коллеге, чтобы тот включил запись. — Кто говорит?
— Друг Бет, — ответил голос. И повесил трубку.
Через три дня пришел пакет.
Его доставили прямо в редакцию, обычной почтой, без обратного адреса. Внутри лежали: свидетельство о рождении Элизабет Шорт, визитные карточки, фотографии и маленькая записная книжка.
На конверте чья-то рука наклеила буквы, вырезанные из газет: «СЮДА ВЕЩИ ЧЕРНОГО ГЕОРГИНА».
Волохов держал этот конверт в руках. Он пах так же, как тот пустырь. Сладковато. Тоскливо.
Полиция была в бешенстве. Убийца издевался над ними. ФБР подключило лучших графологов, но почерк на конверте был составлен из печатных букв — безликий, как маска.
Харрисон вызвал Волохова к себе.
— Волохов, ты русский. Вы, черти, мистику любите. Что скажешь? Почерк чего?
Волохов пожал плечами.
— Это не почерк, капитан. Это — игра. Ему нравится играть. Он будет писать еще.
— Откуда знаешь?
Волохов вспомнил улыбку на лице мертвой девушки.
— Такие не останавливаются, — ответил он. — Они хотят, чтобы ими восхищались.
Харрисон сплюнул на пол.
— Чертов психолог.
Часть вторая. ЛЮДИ ТЕНИ.
Хирург и Минотавр.
В последующие недели Волохов перестал спать. Нет, он ложился в кровать, закрывал глаза, но перед ним вставало одно и то же: разделенное тело, белая кожа и улыбка, нарисованная лезвием.
Он начал пить больше обычного — дешевый виски, от которого немели губы, но не мысли.
Волохов рылся в архивах, говорил со свидетелями, записывал показания. И чем глубже он погружался, тем яснее понимал: это убийство не было случайным. Оно было продумано до мелочей, как театральная постановка.
Кто-то знал анатомию. Кто-то умел обращаться с хирургическим инструментом. И кто-то хотел, чтобы смерть стала искусством.
Волохов наткнулся на имя Джорджа Ходела случайно, листая протоколы допросов.
Богатый врач, владелец виллы на Франклин-авеню, построенной сыном самого Франка Ллойда Райта. Лечил звезд от венерических болезней. Дружил с сюрреалистом Мэн Рэем.
Мэн Рэй.
Волохов знал это имя еще по Парижу. Фотограф, который делал странные, почти кошмарные вещи. Его знаменитая работа «Минотавр» — женское тело, обрезанное краем кадра, руки вскинуты вверх, голова в тени.
Волохов нашел репродукцию в библиотеке и чуть не выронил ее из рук.
Поза была та же. Руки вверх, локти согнуты. Торс, разделенный линией кадра ровно там, где убийца рассек тело Элизабет.
Он не просто убил ее. Он воспроизвел фотографию.
Волохов пришел к Харрисону с этой мыслью. Тот выслушал, пожевал губу и сказал:
— Ходела мы проверили. Он чист. По документам.
— А не по документам?
Капитан отвел глаза.
— У него алиби. И связи. Очень хорошие связи, Волохов. Такие, которые не пробиваются полицейским жалованьем.
Волохов понял. В Лос-Анджелесе, как и в Париже, как и в Москве, деньги и власть всегда были лучшим алиби.
Русский след.
В феврале в редакцию пришло еще одно письмо. На этот раз не в пакете, а просто в конверте, брошенном в почтовый ящик. Без подписи. Но внутри была вырезка из газеты со статьей Волохова и приписка от руки:
«Русский понимает. Русский знает, что смерть — это только начало. Спроси у него, капитан».
Почерк был ровным, четким, почти каллиграфическим. Графологи из ФБР сказали: «интеллигентный, образованный, вероятно, медицинское образование».
Харрисон вызвал Волохова на ковер.
— Ты с ним говорил? Ты его знаешь?
— Капитан, — ответил Волохов устало, — если бы я его знал, я бы уже получил Пулитцера или пулю в затылок.
— А если серьезно?
— А если серьезно, он выбрал меня потому, что я чужой. Русский, эмигрант. Такие, как он, всегда ищут аудиторию, которая их поймет. Американцы хотят справедливости. Русские хотят смысла.
— И какой тут смысл, Волохов? — Харрисон потер красные глаза. — Какой, к черту, смысл резать молодую девушку?
Волохов посмотрел в окно на пальмы, качающиеся под ледяным калифорнийским ветром.
— Может быть, тот, капитан, что некоторые люди не верят в смерть. Они думают, что, убивая, они создают вечность.
Дочь, которая видела.
В 1949 году, когда дело уже почти закрыли, свалив в архив нераскрытых, грянул новый скандал.
Четырнадцатилетняя Тамар Ходел, дочь того самого доктора, обвинила отца в чудовищных вещах: оргии, насилие, принуждение. И главное — она сказала детективам, что видела в доме Элизабет Шорт.
— Она приходила к папе, — твердила девочка на допросе, стенограмму которого Волохов раздобыл за ящик виски.
— Она хотела, чтобы он помог ей с карьерой. А потом... потом я видела ее вещи. А потом папа сказал, что она уехала.
— Куда уехала? — спросил следователь.
— Туда, где всегда смеются, — ответила девочка.
Суд оправдал Ходела. Мать Тамар отказалась от показаний. Друзья семьи подтвердили алиби. Тамар объявили фантазеркой с проблемной психикой.
Волохов поехал к их дому на Франклин-авеню. Стоял под дождем (редкость для Лос-Анджелеса) и смотрел на окна, за которыми, возможно, решалась судьба женщины, ставшей легендой.
Ему показалось или нет, но в одном из окон мелькнула тень. Тень человека в белом халате.
Харрисон умер от сердечного приступа в 1950-м. Перед смертью он позвал Волохова и прошептал:
— Ты был прав, русский. Про игру. Он играл. И выиграл.
Часть третья. СМЕХ В ВЕЧНОСТИ.
Письмо, которое Волохов так и не отправил.
Ходел уехал на Гавайи, потом на Филиппины. Жил долго, умер в 1999 году в возрасте девяноста двух лет. Его сын Стивен, ставший детективом, нашел среди вещей отца фотографии — те самые, с пустыря.
И понял то, что Волохов понял еще в 1947-м.
Но Волохов не дождался этого признания. В 1952 году он уехал во Францию. Не мог больше смотреть на город, где смерть улыбается с газетных полос. Где ангелы спят в тумане, а дьяволы ходят в белых халатах.
Он увозил с собой только одно — конверт. Тот самый, с вырезанными буквами. И записную книжку Элизабет Шорт, которую ему удалось скопировать до того, как полиция изъяла оригинал.
В книжке были адреса, телефоны, имена. И одна фраза, написанная ее рукой, крупно, на последней странице:
«Я хочу, чтобы меня запомнили. Я хочу быть в кино».
Она добилась этого. Бет стала кино. Стала легендой. Стала улыбкой, которую не могут забыть почти восемьдесят лет.
Зодиак и другие тени.
Когда Волохов готовил свои записи к публикации, появилась новая версия. Некий сыщик-любитель Алекс Бабер объявил, что убийца Элизабет Шорт — Марвин Марголис, он же Меррилл, он же тот самый Зодиак, что терроризировал Калифорнию в конце шестидесятых.
У него были русские корни. Он учился на хирурга. Он служил санитаром на флоте и прошел Окинаву. Он знал, как резать человеческое тело. И он был знаком с Элизабет.
За три месяца до смерти она жила с ним в одной квартире. Двенадцать дней. А потом сбежала. И говорила всем, что боится его до дрожи.
Недалеко от Нортон-авеню, где нашли тело, стоял мотель «Зодиак». Просто название. Просто совпадение.
Волохов не знал, убил ли ее Марголис. Не знал, был ли он Зодиаком. Он знал одно: убийц всегда ищут среди монстров. А они часто оказываются просто людьми. Людьми, которые умеют улыбаться.
То, что никто не спросил у Берсингер.
Волохов наткнулся на интервью, которое дала столетняя женщина по имени Бетти Берсингер. Та самая, что нашла тело в 1947-м.
Она сказала то, чего не говорила никогда:
— Тело лежало не у дороги. Оно лежало в двенадцати футах от тротуара, лицом вниз, в высокой траве. Это полиция потом перевернула и переложила его, чтобы сфотографировать. Чтобы было виднее.
Никто не спросил ее раньше.
Семьдесят девять лет криминалисты строили теории на том, как убийца «выставил напоказ» свою жертву. А он просто оставил ее в траве. И ушел.
Значит, он не хотел, чтобы ее нашли сразу. Он не хотел славы. Он хотел только одного — чтобы она исчезла.
Или чтобы улыбка осталась.
Эпилог.
Андрей Волохов был стар. Его руки дрожали, когда он держал перо. Парижский дождь стучал по крыше, как тот самый дождь над домом Ходела.
Он так и не узнал имени убийцы. Может быть, их было несколько. Может быть, правы все теории сразу. Может быть, Элизабет Шорт убили не люди, а само время — жестокое, голливудское, безжалостное время, которое требует жертв.
Но одно Волохов знал точно.
В тумане над Лос-Анджелесом до сих пор бродит тень девушки в черном. Она ищет свое кино. Она ищет свою вечность. И иногда, когда ветер дует с пустыря на Нортон-авеню, можно услышать смех.
Тихий, надтреснутый смех из разрезанного рта. Она смеется над людьми. Над теми, кто ищет ответы там, где есть только тайна.
Бет, девочка из Бостона. Черный Георгин. Она хотела, чтобы ее запомнили. Теперь она бессмертна.
