Весна в тот год наступила дружная и стремительная, словно природа спешила наверстать упущенное за долгую зиму.
Уже в начале апреля снег сошёл почти полностью, обнажив чёрную, жирную землю, и пошли первые тёплые дожди, такие благодатные, что старики, глядя на небо, крестились и шептали: «Дай Бог, хлеба будут». Дон вздулся, вышел из берегов, залил луга, и вода стояла в пойме до самого мая, привлекая несметные стаи водоплавающей птицы.
В станице жизнь закипела. Готовились к посевной, чинили инвентарь, перебирали семена. В колхозе работы прибавилось, и Ульяна с утра до вечера пропадала в поле, вместе с другими бабами. Настя помогала ей, хотя городская девушка всё ещё с трудом привыкала к крестьянскому труду.
— Ты не гонись за мной, — говорила Ульяна. — У тебя сил меньше. Делай в своём темпе.
— Надо успевать, — отвечала Настя. — Я не хочу быть обузой.
— Какая ты обуза? — удивлялась Ульяна. — Ты мне дочь. Дочь не обуза.
Настя при этих словах краснела и улыбалась, но работала ещё старательнее.
Григорий тоже был при деле. Учётчик в колхозе — должность хлопотная: надо было следить за выходом на работу, записывать, кто сколько сделал, рассчитывать трудодни. Он справлялся хорошо, и председатель, Кравцов, был им доволен.
— Толковый мужик, — говорил он Ульяне при встрече. — Жаль, что в городе его потеряли. Нам бы таких побольше.
— Ничего, — отвечала Ульяна. — Где родился, там и пригодился.
Сергей работал в колхозной мастерской. Руки у него были золотые — он мог починить любую поломку, от плуга до веялки. Мужики уважали его за ум, хотя и посмеивались над книжностью.
— Ты, Сергей, книжки свои забрось, — говорил Кузьма Бородин, который после того случая с обыском присмирел и даже заходил иногда помириться. — Живи как люди.
— Я и живу, — отвечал Сергей. — А книжки — это душа. Без души человек не человек.
Кузьма чесал затылок и уходил, так ничего и не поняв.
Вечерами они собирались все вместе в избе Ульяны. Пили чай, разговаривали, спорили. Настя часто читала вслух — у неё был красивый, звонкий голос. Григорий слушал и смотрел на неё так, что Ульяна начинала понимать: между ними что-то происходит.
Это что-то назревало давно.
Григорий и Настя часто оказывались рядом — то в поле, то на колхозном дворе, то просто на крыльце, когда выходили подышать вечерним воздухом. Разговаривали о пустяках, но в этих разговорах чувствовалось что-то большее.
Однажды, в середине мая, они пошли на Дон за водой.
Вечер был тихий, тёплый, солнце садилось за степь, и река горела алым золотом. Настя зачерпнула ведро, поставила на землю и залюбовалась закатом.
— Красиво у вас здесь, — сказала она. — В Москве такого нет.
— А ты скучаешь по Москве? — спросил Григорий.
— Скучаю, — призналась она. — Там моя жизнь была. Друзья, работа, театры. А здесь… здесь всё чужое.
— А люди?
— Люди разные, — задумалась Настя. — Ульяна вот родная стала. И ты… ты тоже.
Григорий шагнул ближе.
— А я тебе кто?
Настя подняла на него глаза. В них стояли слёзы.
— Не знаю, Гриша. Не знаю.
— А я знаю, — сказал он. — Ты мне… ты мне нужна. Понимаешь?
Она молчала.
— Я понимаю, что у тебя Сергей, — продолжал он. — Что вы муж и жена. Но я ничего не могу с собой поделать.
Настя отвернулась.
— Не надо, Гриша. Не надо так говорить.
— Почему?
— Потому что я замужем. Потому что Сергей — хороший человек. Потому что я не могу его бросить.
Григорий вздохнул.
— Я не зову тебя бросать. Я просто хочу, чтобы ты знала.
Они пошли обратно, неся вёдра с водой. Молчали.
Но между ними что-то изменилось.
Ульяна всё видела.
Материнское сердце не обманешь. Она замечала, как сын смотрит на Настю, как она отводит глаза, как между ними повисает особая тишина. И это её тревожило.
Однажды вечером, когда Настя с Сергеем ушли к себе, она позвала Григория.
— Сынок, поговорить надо.
— О чём, маманя?
— О Насте.
Григорий нахмурился.
— А что о ней говорить?
— То и говорить, — строго сказала Ульяна. — Ты на неё как смотришь, думаешь, я не вижу?
— Видишь, — не стал отпираться Григорий. — И что?
— А то, что она замужняя женщина. И Сергей ей муж. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— А если понимаешь, то веди себя соответственно. Не смущай девку.
Григорий помолчал, потом сказал:
— Маманя, я ничего плохого не делаю. Я просто… просто она мне нравится. Очень.
— Нравится — это не любовь, — вздохнула Ульяна. — А даже если и любовь, то что? Разрушать семью? Грех это.
— Я не разрушаю, — покачал головой Григорий. — Я молчу.
— Молчи и дальше, — посоветовала Ульяна. — А время покажет.
Она обняла сына, и они долго сидели молча, слушая, как за окном шумит Дон.
А на душе у Ульяны было тревожно.
В конце мая случилось то, чего никто не ждал.
Сергей тяжело заболел.
Началось с простуды — промок под дождём, работая в мастерской. А через неделю слег с высокой температурой, кашлем, слабостью. Настя места себе не находила. Ульяна поила его отварами трав, ставила компрессы, но ничего не помогало.
Пришёл фельдшер из соседней деревни, послушал, покачал головой.
— Воспаление лёгких. Лекарств нет. Если организм справится — выживет. Нет — значит, нет.
Настя разрыдалась. Григорий обнял её, пытаясь успокоить.
— Не плачь, Настя. Всё будет хорошо. Мы его выходим.
— А если нет? — шептала она. — Если умрёт? Что я тогда?
Григорий молчал.
Две недели Сергей балансировал между жизнью и смертью. Настя не отходила от него ни на шаг. Ульяна приносила еду, поила травами, меняла компрессы. Григорий помогал чем мог — колол дрова, носил воду, бегал за лекарствами в район, если удавалось что-то достать.
На шестнадцатый день Сергей открыл глаза.
— Настя, — прошептал он. — Ты здесь?
— Здесь, — заплакала она. — Я здесь, Серёжа.
— Живой, — усмехнулся он. — А я думал, всё.
— Живой, — ответила она. — И будешь жить.
Ульяна, стоявшая в дверях, перекрестилась на иконы.
— Слава тебе Господи, — прошептала она.
Григорий стоял рядом и смотрел на Настю. В глазах его была такая любовь, что Ульяна отвела взгляд.
Она знала, что это только начало.
После болезни Сергей долго восстанавливался.
Он был слаб, почти не вставал, но постепенно силы возвращались. Настя ухаживала за ним с утра до ночи, и видно было, что она счастлива, что он жив.
Григорий старался не попадаться им на глаза. Работал, пропадал в поле, возвращался поздно. С матерью почти не разговаривал.
Ульяна понимала, что происходит, и не знала, что делать. С одной стороны — сын, её кровиночка. С другой — Настя с Сергеем, ставшие ей почти родными.
Однажды вечером она пришла к Насте.
— Поговорить надо, — сказала она.
Вошла в избу, села на лавку. Настя сидела напротив, опустив глаза.
— Ты всё знаешь, Ульяна, — тихо сказала она. — Про Григория.
— Знаю, — кивнула Ульяна. — И про тебя знаю.
— Про меня?
— Про то, что ты тоже не равнодушна.
Настя вспыхнула.
— Я замужем, Ульяна. Я Сергея люблю.
— Любишь, — согласилась Ульяна. — А Григория тоже любишь. По-другому, но любишь.
Настя заплакала.
— Что же мне делать? Я не знаю.
— А я знаю, — твёрдо сказала Ульяна. — Ты должна выбрать. Нельзя жить на два сердца. Себя изведёшь и других.
— А если я не могу выбрать?
— Значит, надо ждать. Время покажет.
Настя смотрела на неё с надеждой и страхом.
— Ты не прогонишь нас? — спросила она.
— Глупая, — улыбнулась Ульяна. — Вы мне дети. Как я вас прогоню?
Они обнялись, и каждая плакала о своём.
В июне, когда Сергей уже начал вставать и выходить на улицу, в станицу приехали из района.
Опять комиссия, опять проверки. Кравцова куда-то перевели, вместо него прислали нового — молодого, злого, с наганом на поясе. Тот сразу начал наводить порядок: вызывал людей, допрашивал, грозил.
До Ульяны дошла очередь через неделю.
— Гражданка Коршунова, — сказал он, глядя в бумаги. — У вас проживают ссыльные. Те, что должны были быть отправлены дальше.
— Были, — спокойно ответила Ульяна. — Теперь они на амнистии. Документы есть.
— Документы подделать можно, — усмехнулся новый. — Я проверю.
Он ушёл, оставив Ульяну в тревоге.
Вечером собрались все вместе.
— Что делать будем? — спросил Григорий. — Если он захочет, он их отправит. У него власть.
— Не отправит, — твёрдо сказала Ульяна. — Я не дам.
— Как ты не дашь? Ты одна против всей системы?
— Система системой, а правда правдой, — ответила Ульяна. — Я за правду стояла и стоять буду.
Настя и Сергей смотрели на неё с благодарностью.
Григорий обнял мать.
— Маманя, ты у меня золотая, — сказал он. — Я горжусь тобой.
— Гордиться будешь потом, — отмахнулась она. — А сейчас — жить надо.
Они просидели до полуночи, строя планы, надеясь, веря.
А за окнами шумел Дон, и в его шуме слышалось что-то вечное, что-то такое, что не подвластно ни комиссиям, ни проверкам, ни новой власти.
Река текла.
И будет течь всегда.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :