– Лёш, забери свои кроссовки из коридора, я третий раз об них спотыкаюсь, – сказала я, заглядывая в комнату.
Он лежал на моём диване, в моей квартире, под моим пледом. Ноутбук на коленях, наушники в ушах. Даже не повернулся.
Я стояла в дверях и думала: как так вышло, что взрослый тридцатидвухлетний мужик живёт у меня уже пятый месяц и ведёт себя так, будто это я у него в гостях?
***
Меня зовут Вера, мне тридцать лет. Я работаю администратором в частной стоматологии на Бауманской, живу одна в однокомнатной квартире на «Первомайской». Квартира мамина, она перебралась к отчиму в Калугу четыре года назад и оставила мне. Небольшая, тридцать шесть квадратов, но своя. И кот у меня – рыжий, пушистый, по имени Компот. Ему семь лет, я забрала его котёнком с улицы, выходила от лишая, возила к ветеринару каждый месяц первые полгода. Компот – моя семья.
С Лёшей – Алексеем Носовым – мы дружили с университета. Учились на одном факультете, он на год старше. Не близкие друзья, но из тех, с кем пересекаешься на днях рождения, переписываешься пару раз в месяц. Нормальный парень, весёлый, лёгкий на подъём. Работал в рекламном агентстве, снимал комнату где-то в Бутово.
В октябре двадцать пятого он позвонил вечером.
– Вер, у меня ситуация. Хозяин квартиру продаёт, дал две недели на выезд. Я ищу вариант, но пока не нашёл. Можно у тебя перекантоваться? Неделю, максимум десять дней. Я тихий, ты меня даже не заметишь.
Я подумала. Однушка. Тесно. Но неделя – это неделя, человек в беде, не на улицу же его.
– Ладно, приезжай. Только действительно неделю, мне с котом и так не развернуться.
– Клянусь! Неделю. Максимум. Ты лучшая!
Он приехал на следующий день. Два чемодана, рюкзак, пакет с обувью. Для недели как-то много вещей, но я не стала заострять. Мало ли, может, всё из комнаты забрал сразу.
Первые три дня он действительно вёл себя идеально. Мыл посуду, выносил мусор, купил продуктов на две тысячи. Я подумала: ну вот, нормальный человек, неделя пролетит, и разъедемся.
На четвёртый день Компот запрыгнул к нему на колени, и Лёша начал его гладить с таким видом, будто они знакомы всю жизнь.
– Классный кот, – сказал он. – У меня в детстве такой же был, рыжий. Мурзиком звали.
Компот замурчал. Предатель.
***
Неделя прошла. Потом десять дней. Потом две недели.
Я спросила осторожно:
– Лёш, ну что, как поиски?
Он вздохнул.
– Вер, ты не поверишь. Всё, что в моём бюджете, – это какие-то сараи. А нормальное – от сорока тысяч. У меня сейчас на работе проблемы, могут сократить. Мне бы ещё пару недель, я разберусь.
Пару недель. Ладно.
Но пара недель превратилась в месяц. А месяц – в два. И постепенно, день за днём, Лёша врастал в мою квартиру так, как будто его тут посадили и он пустил корни.
К декабрю он занял половину шкафа в прихожей. Его куртки, его ботинки, его шарфы. Мне пришлось убрать свои зимние сапоги на антресоли, потому что его обувь – три пары кроссовок, ботинки и сланцы – стояла в коридоре сплошной стеной.
Он не предложил денег ни разу.
Ни за коммуналку, которая зимой выросла до шести тысяч восьмисот – против моих обычных четырёх. Ни за продукты, которые он ел с аппетитом здорового мужика. Ни за электричество, которое он жёг круглосуточно, потому что работал из дома на моём Wi-Fi, за который я платила девятьсот рублей в месяц.
Я подсчитала как-то вечером. Он съедал минимум на восемь тысяч в месяц. Коммуналка выросла почти на три тысячи. Плюс электричество, вода, интернет. Итого я тратила на его присутствие около двенадцати тысяч в месяц. При моей зарплате в пятьдесят две тысячи – это четверть того, что оставалось после оплаты всех счетов.
А Лёша? Лёша заказывал себе доставку суши на свои деньги, ел один, не предлагая мне, и запивал моим чаем.
Я попробовала поговорить.
– Лёш, может, скинемся на продукты? А то я одна не вытягиваю.
Он посмотрел удивлённо, будто я попросила его отдать почку.
– Вер, у меня сейчас реально плохо с деньгами. Меня же сократили, я на фрилансе, заказы нерегулярные. Вот устроюсь нормально – рассчитаюсь за всё, обещаю.
Рассчитается. Конечно.
Я промолчала. Потому что он друг. Потому что неудобно считать деньги, когда человеку тяжело. Потому что я боялась показаться жадной.
А Компот, мой Компот, всё чаще сидел у него на коленях. Лёша купил ему какие-то дорогие лакомства – тунец в желе, паучи по сто двадцать рублей за штуку, когда я покупала обычные по сорок. И кот, простая рыжая душа, выбирал того, кто вкуснее кормит.
Это было обидно. Мелко, глупо, но обидно. Семь лет я кормила его, лечила, возила на прививки. А тут – два месяца дорогих паучей, и он уже спит у Лёши в ногах, а не у меня.
***
К февралю я поняла, что Лёша не ищет жильё. Совсем. Он не открывал «Циан», не спрашивал знакомых, не ездил на просмотры. Он просто жил. Просыпался в одиннадцать, пока я уходила на работу к восьми. Сидел в моей комнате – в единственной комнате, потому что однушка, – за ноутбуком. Иногда работал, иногда нет.
Я возвращалась в семь вечера усталая и видела: раковина полная немытой посуды. Пол в крошках. Полотенце в ванной мокрое, брошено на стиральную машину. Туалет не смыт. И Лёша на диване с Компотом, смотрит сериал.
– Привет! – радостно говорил он. – Как день?
И ни слова о том, что он за целый день не помыл ни одной тарелки.
Я мыла. Потому что не могу жить в грязи. И копилась во мне злость, тихая и тяжёлая, как зимний снег на крыше. Вроде лежит, вроде не мешает – но однажды рухнет и накроет.
В феврале я поговорила с ним серьёзно.
– Лёша, – сказала я, села напротив. – Нам надо обсудить.
– Что случилось? – он оторвался от телефона.
– Ты живёшь у меня четыре месяца. Мы договаривались на неделю. Ты не платишь за жильё, за еду, за свет. Ты не ищешь квартиру. Мне тяжело, и финансово, и просто – я привыкла жить одна, мне нужно моё пространство.
Он выпрямился, поджал губы.
– Вера, я не понимаю, ты что, деньги считаешь? Я же друг, а не квартирант. Мне сейчас тяжело, и вместо поддержки ты мне ценник выкатываешь?
Вот так. Я – плохая, потому что говорю правду. Он – жертва, потому что сидит на моей шее.
– Я не ценник выкатываю. Я прошу тебя найти жильё. У тебя же есть доход, ты работаешь.
– На фрилансе. Нестабильно. Ты хочешь, чтобы я на улице оказался?
– Я хочу, чтобы ты хотя бы искал.
– Ищу, – сказал он. – Ищу.
Он не искал.
***
Март. Пять месяцев. Я пришла домой и обнаружила, что Лёша передвинул мебель. Мой книжный стеллаж, который стоял у окна, он сдвинул к стене, чтобы поставить там свой второй монитор. Монитор он купил на «Авито» – двадцатичетырёхдюймовый, здоровенный, и поставил его на мой подоконник, загородив свет.
– Лёш, ты что сделал? – я стояла в дверях и чувствовала, как пальцы сжимаются на ручке сумки.
– А что? Мне же работать надо, на маленьком экране глаза ломаются. Стеллаж нормально встал у стены, ничего ему не будет.
Мой стеллаж. В моей квартире. Он подвинул мои вещи, чтобы ему было удобнее жить в моём доме бесплатно.
Я не стала спорить. Я не знала, что сказать. Я так привыкла быть удобной, что просто развернулась и пошла на кухню. Поставила чайник. Руки дрожали.
Компот прибежал и потёрся о мои ноги. Хоть кто-то.
Но к ночи кот ушёл в комнату и лёг к Лёше. Я осталась на кухне, на табуретке, с кружкой остывшего чая.
Тридцать шесть квадратов. И мне в них не находилось места.
Я написала маме.
«Мам, я пустила друга пожить на неделю, он живёт пятый месяц и не уходит. Что делать?»
Мама ответила через минуту.
«Выгоняй. Прямо сейчас. Пока прописку не оформил».
Прописку. Я даже не думала об этом. Конечно, он не прописан, это моя квартира, никаких документов. Но от маминого сообщения стало холодно внутри, потому что я вдруг поняла: он даже не спрашивал, когда уедет. Он не собирался.
На следующий день я поставила ультиматум.
– Лёша, у тебя две недели. До первого апреля ты съезжаешь. Мне нужна моя квартира.
Он скривился.
– Вера, серьёзно? В конце марта? Когда цены на аренду самые высокие? Ты не можешь подождать хотя бы до лета?
До лета. Он предлагал мне подождать ещё три месяца. Будто ему не мою квартиру дали пожить, а он мне одолжение делает, что терпит тридцать шесть квадратов.
– До первого апреля, – повторила я. – Это не обсуждается.
Он ничего не ответил. Встал, надел наушники и ушёл в комнату.
***
Первое апреля пришло и ушло. Лёша никуда не делся.
Третьего я вернулась с работы. Он сидел на кухне, ел мои макароны с моим сыром и смотрел видео на телефоне.
– Ты же сказал, что съедешь, – тихо произнесла я.
– Я ищу! – он развёл руками. – Вер, ну нет вариантов в моём бюджете, я что, выдумаю?
– Какой у тебя бюджет?
– Ну, тысяч двадцать максимум. За комнату.
Я открыла «Циан» при нём. Набрала: комната, Москва, до двадцати тысяч. Триста восемьдесят семь вариантов. Я повернула экран к нему.
– Триста восемьдесят семь. Вот, бери любую.
Он посмотрел на экран, потом на меня.
– Ты же знаешь, что половина из них – фейки. А в остальных условия нечеловеческие. Я не могу так жить.
Не может так жить. А жить за мой счёт – может. Мои макароны есть – может. Мой диван продавливать – может. Моего кота переманивать – может.
Я закрыла телефон и ушла в ванную. Закрыла дверь. Включила воду, чтобы не было слышно. Не плакала. Просто стояла и дышала, уперев руки в раковину.
Шесть месяцев. Вместо одной недели – шесть месяцев. Около семидесяти двух тысяч рублей – столько я потратила на его проживание, если считать с октября. Почти полторы моих зарплаты. И ни одного «спасибо», ни одного «вот тебе на продукты», ни одного мытого пола.
***
В апреле я заметила кое-что. Компот начал есть хуже. Раньше налетал на миску, а тут ковыряет, нюхает и уходит. Я испугалась, повезла к ветеринару – потратила три тысячи двести на приём и анализы. Всё нормально, здоров. Ветеринар спросила, не меняла ли я корм.
Я не меняла. Но дома обнаружила в пакете Лёши упаковку дорогого влажного корма – «Аплос», холистик, по сто девяносто рублей за баночку. Восемь штук.
– Ты кормишь моего кота отдельно? – спросила я.
– Ну да, иногда балую. А что? Ему же нравится.
– Он перестал есть обычный корм из-за этого. Я три тысячи потратила на ветеринара.
– Ну извини, я же хотел как лучше. Кот заслуживает нормальной еды.
Кот заслуживает. А я, которая платит за всё, – нет?
Я забрала баночки и убрала в шкаф. Сказала, чтобы не кормил Компота ничем, кроме того, что даю я.
Лёша пожал плечами.
Но я заметила: через пару дней баночки исчезли из шкафа. Он достал их и кормил кота, когда меня не было дома. Компот ходил за ним хвостиком. Садился у ног, мяукал, тёрся мордой о его руку. А когда я звала – оборачивался, смотрел и уходил обратно к Лёше.
Семь лет. Семь лет я была для этого кота всем. И за полгода другой человек перетянул его вкусной едой и вниманием. Потому что у Лёши было то, чего у меня не было – свободное время. Целый день он сидел дома и гладил моего кота, пока я зарабатывала деньги, на которые этот кот ел.
Это как в анекдоте, только не смешном. Муж работает, жена ужинает с другим. Только тут – хозяйка работает, а гость ужинает с её котом.
***
Май. Семь месяцев. Я сидела на работе и смотрела в таблицу записей пациентов, а в голове крутилось одно: почему я не могу его выгнать? Что мне мешает?
А мешала простая вещь – стыд. Мне было стыдно быть «той, кто выгнал друга на улицу». Наши общие знакомые – Маша, Дима, Катя – знали, что он у меня живёт. Лёша рассказал всем. И преподнёс это так, будто я сама предложила, из доброты, и всё у нас прекрасно.
Я позвонила Маше.
– Маш, ты знаешь, что Лёша у меня уже семь месяцев?
– Ну да, он говорил. А что, вы разве не ладите?
– Он не платит ни копейки. Не убирает. Перекормил моего кота, и тот теперь от меня шарахается. Не ищет жильё.
Пауза.
– Вер, ты серьёзно? Он нам рассказывал, что вы прямо договорились – он помогает тебе по дому, а ты даёшь комнату. Типа бартер.
Бартер. Он рассказывал людям, что у нас бартер. Что он помогает мне по дому.
У меня потемнело в глазах от злости.
– Маша, он ни разу не помыл пол. Ни разу. За семь месяцев. Я мою раковину за ним каждый день. Его волосы в ванной я собираю. Его грязные носки с пола поднимаю.
– Ой, – сказала Маша. – Ой, Вер.
– Помоги мне. Скажи ему, пусть ищет. Или пусть хоть кто-то из наших ему скажет, что так нельзя.
Маша обещала поговорить. Поговорила. Лёша после этого неделю со мной не разговаривал. Ходил мимо с каменным лицом, хлопал дверями и демонстративно заказывал еду на доставку, показывая, что может питаться сам.
Через неделю всё вернулось на круги своя. Он снова ел мои продукты, снова оставлял посуду, снова гладил моего кота.
И я поняла, что словами эту ситуацию не решить. Семь месяцев слов. Ни одного результата.
***
Первого июня я пришла домой раньше – отпросилась с работы, болела голова. Открыла дверь и услышала тишину. Ни Лёши, ни Компота.
На кухне стояла пустая банка из-под «Аплоса». Четыре. Он опять кормил.
Я прошла в комнату. Лёшины вещи на месте, ноутбук открыт. На экране – переписка в Телеграме. Я не собиралась читать, но увидела своё имя и не смогла отвести глаза.
«Вера опять начала свою шарманку про деньги. Достала. Ещё пару месяцев потяну, найду нормальный вариант. Кот, кстати, вообще мой уже, она его кормит дешёвкой, а я нормальной едой, он от неё через месяц вообще откажется».
Мой кот – «вообще мой уже».
Я прочитала это и почувствовала, как что-то внутри оборвалось. Не от злости. От понимания. Он не просто живёт за мой счёт – он считает, что имеет на это право. И кота он забирает сознательно. Не потому что любит животных, а потому что может.
Руки похолодели. Я закрыла ноутбук, села на пол и просидела так минут двадцать.
Потом встала, достала из-под кровати его чемоданы и начала складывать вещи.
Я собрала всё за час. Методично, аккуратно. Рубашки в один чемодан, штаны и свитера – в другой. Обувь – в пакеты. Зарядки, наушники, провода – в рюкзак. Монитор оставила на подоконнике, он тяжёлый, пусть сам забирает.
Вынесла чемоданы на лестничную площадку. Позвонила Лёше.
– Ты где?
– Гуляю с Компотом. В парке. А что?
Он гулял с моим котом. Без моего разрешения, без шлейки – Компот домашний, он никогда не был на улице. Я похолодела.
– С Компотом? Он же домашний! Он никогда не выходил!
– Да ладно тебе, ему нравится. Он на лавочке сидит, травку нюхает. Расслабься.
– Лёша, неси кота домой. Сейчас. И забирай свои вещи, они на лестнице.
Тишина.
– В смысле – на лестнице?
– В прямом. Я собрала твои вещи. Восемь месяцев вместо одной недели. Хватит. Я не обязана содержать взрослого мужика, который врёт общим друзьям, что помогает мне по дому, а сам ни разу за полгода не помыл ни одной тарелки.
– Вера, ты с ума сошла? Ты не можешь вот так выставить человека!
– Могу. Это моя квартира. Ты здесь не прописан, договора нет. Неси кота и забирай вещи.
Он повесил трубку.
Через сорок минут он появился в подъезде. Без кота.
– Где Компот? – спросила я.
– У Димы. Я оставил его у Димы, потому что мне нужно было вещи забирать, а с котом неудобно.
– У какого Димы?
– У Димы Ершова. Он рядом живёт, я ему позвонил, он забрал.
Дима Ершов. Наш общий знакомый. Живёт в Марьино, два часа на метро от меня.
– Лёша, верни мне кота. Сейчас.
Он посмотрел мне в глаза. Спокойно, почти равнодушно.
– Вер, кот у Димы. Поедешь – заберёшь. Мне сейчас не до этого, мне вещи перевозить надо.
И он начал складывать чемоданы в вызванное такси. Спокойно, не торопясь, будто на дачу собирался. Забрал монитор, коробку с мелочами, пакеты. Сел в машину.
– Ты подло поступаешь, – сказал он, опустив стекло. – Я думал, мы друзья.
Друзья. Восемь месяцев, около ста тысяч рублей, переманенный кот и враньё за моей спиной – и он говорит про дружбу.
Такси уехало.
Я тут же набрала Диму.
– Дим, Лёша сказал, что оставил у тебя моего кота. Компот рыжий, пушистый, ты его видел.
– Вер, привет. Да, Лёха занёс его час назад. Сказал, что ты попросила присмотреть, пока у тебя ремонт.
Ремонт. Он наплёл Диме, что у меня ремонт.
– Дим, никакого ремонта нет. Я выселила Лёшу. Он жил у меня восемь месяцев, не платил ничего и увёл кота. Пожалуйста, я сейчас приеду, не отдавай его никому.
– Ох ты ж, – сказал Дима. – Понял. Жду.
Я ехала полтора часа. Метро, пересадка, ещё метро, десять минут пешком. Всю дорогу руки дрожали, в животе тянуло.
Дима открыл дверь. Компот сидел на его коврике, испуганный, прижавший уши. Увидел меня и мяукнул.
Я присела, и он пошёл ко мне. Тёрся о руки, мурчал, тыкался носом в ладонь. Мой кот. Мой Компот.
– Спасибо, Дим, – сказала я.
– Вер, я не знал. Лёха так рассказывал, будто у вас всё нормально. Мне неловко.
– Ничего.
Я завернула Компота в свою куртку и поехала домой.
***
Дома было пусто. Непривычно пусто. Его кроссовок нет в коридоре. Его кружки нет на столе. Его запаха нет на диване.
Я села на пол. Компот вылез из куртки, обнюхал квартиру и залез ко мне на колени. Впервые за три месяца он сам пришёл ко мне.
Тридцать шесть квадратов. И они снова мои.
Я просидела так до темноты. Потом вымыла всю квартиру. Вынесла мусор. Переставила стеллаж обратно к окну. Постирала плед и постельное бельё, на котором он спал. Открыла окна, хотя на улице было прохладно.
В одиннадцать вечера телефон зазвонил. Лёша.
Я не взяла трубку.
Потом пришло сообщение: «Ты поступила отвратительно. Выбросила мои вещи на лестницу как собаку. Я расскажу всем, какая ты на самом деле. И кота ты не заслуживаешь, ты его кормишь помоями».
Помоями. Обычный ветеринарный корм средней категории, который рекомендовал врач, – помоями.
Я заблокировала его номер.
Через час написала Маша: «Вер, Лёша в общем чате написал, что ты его выгнала без предупреждения и забрала кота, которого он "выходил". Что происходит?»
Выходил. Моего кота, которого я подобрала, лечила от лишая, возила к ветеринару семь лет – он «выходил» дорогими паучами за шесть месяцев.
Я написала Маше правду. Всю. С цифрами, с датами, со скриншотом переписки, которую я успела сфотографировать на его ноутбуке.
Маша переслала в общий чат.
Тишина. Потом Дима написал: «Лёха, это правда?»
Лёша ничего не ответил.
***
Прошло два месяца. Август.
Лёша снял комнату в Люберцах. Нашёл за три дня, когда деваться стало некуда. Мог бы найти и в октябре, и в декабре, и в феврале – но зачем искать, когда есть бесплатная квартира с едой и котом?
Из нашей компании с ним перестали общаться трое. Маша, Дима и Катя. Остальные – кто-то сделал вид, что ничего не произошло, кто-то мне написал: «Ну, Вер, ты жёстко поступила. Можно было помягче. Всё-таки друг».
Помягче. Я восемь месяцев была мягкой. Просила, объясняла, ставила сроки. Восемь месяцев мягкости – и единственное, что сработало, это чемоданы на лестнице.
Компот ест обычный корм. Не капризничает. Первую неделю после отъезда Лёши ходил по квартире, нюхал углы, мяукал у двери. Искал его. У меня сжималось сердце каждый раз.
Но через неделю успокоился. Снова спит у меня в ногах. Снова приходит на кухню, когда я завтракаю. Снова мурчит, когда чешу за ухом.
Мой кот. Мой.
А Лёша написал мне с другого номера неделю назад: «Ты мне должна компенсацию за корм кота. Я потратил на него тысяч пять как минимум».
Пять тысяч. За корм, который он покупал без спросу, чтобы переманить моего кота. А про сто тысяч, что я потратила на его проживание, – ни слова.
Я не ответила. Заблокировала и этот номер.
Иногда я думаю: правильно ли я сделала, что вот так – чемоданы на лестницу, без последнего шанса? Он ведь не бомж, не пьяница, не агрессивный. Просто удобно устроился. Может, стоило ещё раз поговорить, дать месяц, помочь найти жильё?
А потом вспоминаю его переписку. «Кот вообще мой уже». И понимаю: нет. Ещё один месяц – и он бы увёл Компота окончательно. Ещё один месяц – и я бы потеряла последнее, что у меня есть в этой квартире – ощущение, что она моя.
Только вот общие знакомые разделились. Половина говорит: «Молодец, давно надо было». А вторая: «Жёстко, Вера. Можно было по-человечески, не на лестницу же».
По-человечески. Я восемь месяцев была по-человечески. А по-человечески в ответ – ноль.
Вот и скажите: я перегнула, когда выставила его вещи? Или нужно было терпеть дальше? Как бы вы поступили на моём месте?