Зима в тот год наступила рано и сразу взяла в оборот.
Уже в начале ноября ударили такие морозы, что Дон встал на две недели раньше обычного, и по льду можно было ходить без опаски. Снегу намело — по самые крыши, и станица утонула в сугробах, как в белом море. Только дым из труб напоминал, что здесь ещё живут люди, да по протоптанным тропинкам изредка пробирались от избы к избе закутанные фигуры.
Ульяна после того памятного дня, когда Григорий спас Настю и Сергея, словно обрела второе дыхание.
Она хлопотала по хозяйству, топила печь, варила еду, ухаживала за скотиной. Настя помогала ей во всём, быстро научившись деревенской премудрости. Сергей чинил всё, что ломалось, и даже смастерил новые сани, чтобы можно было ездить за дровами в лес.
— Ты, Ульяна, нас совсем застыдила, — говорил он. — Мы у тебя живём, едим, а ничего взамен не даём.
— Даёте, — отвечала Ульяна. — Вы мне вместо детей. А это дороже любого хлеба.
Настя при этих словах краснела и отворачивалась, чтобы скрыть слёзы. Она всё ещё не могла привыкнуть к тому, что у неё появился дом и человек, который о ней заботится.
По вечерам они сидели у печки, пили чай с мёдом и сушёной малиной. Сергей читал вслух книги, которые привёз с собой — Пушкина, Лермонтова, даже Толстого. Ульяна слушала, закрыв глаза, и переносилась в другой мир, где не было коллективизации, раскулачивания и страха.
— Хорошо у тебя, Ульяна, — вздыхала Настя. — Тепло, уютно. Как у мамы.
— А ты маму свою помнишь? — спрашивала Ульяна.
— Смутно, — качала головой Настя. — Она умерла, когда я маленькая была. Отец растил. А потом отец… тоже не стало.
Она замолкала, и Ульяна не расспрашивала. Сама знала, что такое потеря.
Иногда они вспоминали Григория.
— Как он там? — беспокоилась Настя. — Не навредил бы себе из-за нас.
— Не знаю, — отвечала Ульяна. — Молчит. Писем нет.
Григорий не писал уже месяц. После того случая с обыском он уехал в город и пропал. Ульяна места себе не находила, но виду не подавала. Крепилась.
— Вернётся, — говорила она. — Куда он денется.
А сама молилась по ночам перед иконами.
В середине декабря, когда морозы стали совсем лютыми, в станицу пришла весть.
Прибежала Агафья, запыхавшаяся, с красными от мороза щеками.
— Ульяна! — закричала она с порога. — Григорий твой приехал! В сельсовете он! Чтой-то с ним неладно!
Ульяна схватила платок и побежала.
В сельсовете было полно народу. Григорий сидел на лавке, бледный, осунувшийся, с глубокими тенями под глазами. Одет бедно, не по-городскому, в какой-то старый тулуп.
— Сынок! — бросилась к нему Ульяна. — Что случилось?
Он поднял на неё глаза. В них была такая усталость, что сердце матери оборвалось.
— Пойдём домой, маманя, — сказал он. — Там расскажу.
Дома их уже ждали Настя с Сергеем. Увидев Григория, они всполошились, засуетились, налили чаю, усадили к печке.
Григорий долго молчал, грея руки о кружку. Потом заговорил:
— Исключили меня из партии, маманя. С работы выгнали. Чудом не посадили.
Ульяна ахнула.
— За что?
— За то, что за вас вступился. За то, что материнским чувствам потакал, — горько усмехнулся он. — Так и сказали: «Коршунов проявил классовую близорукость, помогал врагам народа».
Настя заплакала. Сергей сидел бледный, сжав кулаки.
— Это мы виноваты, — сказал он. — Из-за нас ты пострадал.
— Не из-за вас, — покачал головой Григорий. — Из-за себя. Я выбор сделал. И не жалею.
— Что же теперь делать? — спросила Ульяна.
— Не знаю, — ответил Григорий. — В городе мне теперь не жить. Никто не возьмёт на работу. Хочу здесь остаться, в станице. Если примешь.
Ульяна обняла его.
— Глупый ты, сынок. Как не принять? Ты же мой. Всегда мой.
Настя подошла, робко тронула его за рукав.
— Спасибо вам, Григорий Ильич. Мы век не забудем.
— Не за что, — отмахнулся он. — Живите.
Так Григорий остался в станице.
Первое время ему было трудно.
Он, привыкший к городской суете, к работе, к ответственности, вдруг оказался не у дел. Целыми днями сидел в избе, смотрел в окно, молчал. Ульяна не трогала его — знала, что сыну нужно время.
Но постепенно он начал втягиваться в деревенскую жизнь. Помогал Сергею чинить инвентарь, колол дрова, носил воду. Иногда уходил на Дон, сидел у проруби с удочкой. Рыба ловилась плохо, но он не огорчался — просто сидел и думал.
Настя жалела его, но виду не показывала. Она вообще стала тихой, задумчивой, часто замирала посреди работы, глядя в одну точку.
— Ты чего, Настенька? — спрашивала Ульяна.
— Так, — отвечала она. — Жизнь вспоминаю.
Однажды вечером, когда они остались вдвоём, Настя сказала:
— Ульяна, я, наверное, тебе скажу… Мы с Сергеем решили уходить.
Ульяна замерла.
— Куда?
— В город. Работу искать. Не можем мы тут сидеть, тебя объедать. Да и Григорий из-за нас пострадал.
— Глупая, — сказала Ульяна. — Вы мне как дети. А дети родителей не объедают.
— Мы не дети, — покачала головой Настя. — Мы чужие люди.
— Для меня не чужие, — твёрдо сказала Ульяна. — И не смейте никуда уходить. Слышишь?
Настя заплакала.
— Ульяна, ты святая. Честное слово, святая.
— Не святая, — отмахнулась Ульяна. — Просто живая.
В ту ночь она долго не спала. Думала о том, что её маленькая семья, собранная из осколков разных жизней, стала для неё дороже всего на свете. И что она сделает всё, чтобы её сохранить.
Перед Рождеством случилось чудо.
В станицу пришёл обоз с продуктами из района. Вместе с обозом приехал человек в военной форме, немолодой уже, с усталым лицом и добрыми глазами. Оказалось, что это новый уполномоченный по коллективизации, присланный вместо прежнего, которого забрали куда-то.
Звали его Фёдор Иванович Кравцов.
Он ходил по избам, разговаривал с людьми, записывал что-то в блокнот. До Ульяны добрался под вечер. Постучал, вошёл, огляделся.
— Здравствуйте, хозяева.
Ульяна пригласила к столу, налила чаю. Кравцов сел, отогрелся.
— Слышал я про вас, — сказал он. — Про то, как вы ссыльных приютили. И про сына вашего, что из партии выгнали.
Ульяна насторожилась.
— И что?
— А то, что не все такие, как тот, прежний, — усмехнулся Кравцов. — Я по-другому на это смотрю. Люди людьми оставаться должны. А вы, Ульяна, человек правильный.
Она не знала, что ответить.
— Я могу помочь, — продолжал Кравцов. — Ссыльным вашим, если они работать будут хорошо, можно оформить разрешение на жительство. Здесь, в станице. Не в городе, конечно, но здесь. А сыну вашему… ему тоже работа найдётся. Учётчик нужен в колхозе. Справится?
Ульяна смотрела на него и не верила своим ушам.
— Справится, — сказала она. — Он грамотный, умный.
— Вот и ладно, — кивнул Кравцов. — Завтра приходите в сельсовет, бумаги оформим.
Он допил чай и ушёл, оставив Ульяну в полном смятении.
Вечером они собрались все вместе. Григорий, узнав новость, долго молчал.
— Чудеса, — сказал он наконец. — Прямо чудеса.
— Это не чудеса, — ответила Ульяна. — Это люди. Хорошие люди ещё есть.
Настя плакала и смеялась одновременно. Сергей обнимал её и улыбался.
В ту ночь в избе было светло и радостно.
Через неделю всё оформили.
Настя и Сергей получили документы, разрешающие жить в станице. Григорий стал учётчиком в колхозе. Работа была не пыльная, но ответственная, и он справлялся хорошо.
Жизнь налаживалась.
Ульяна ходила по дому и не могла нарадоваться. В избе всегда было тепло, всегда кто-то был. Григорий, Настя, Сергей — все вместе они садились за стол, пили чай, разговаривали. Иногда спорили, иногда смеялись, но никогда не ссорились.
— Маманя, — сказал однажды Григорий. — А ведь ты права была. Во всём права.
— В чём?
— В том, что правда дороже. Я тогда, в городе, думал, что главное — выжить, приспособиться. А теперь понимаю: если правду предашь — не жилец ты больше. Так, существо.
Ульяна погладила его по голове.
— Хорошо, что понял, сынок. Не поздно.
Настя, сидевшая рядом, добавила:
— Ульяна, ты нас всех спасла. Если б не ты, мы бы тут пропали.
— Не спасла, — покачала головой Ульяна. — Вы сами себя спасли. А я просто рядом была.
Они сидели у печки, слушали, как за окном воет вьюга, и чувствовали себя защищёнными.
Потому что были вместе.
В марте, когда снег начал оседать и на пригорках показались первые проталины, случилось то, чего никто не ждал.
Григорий пришёл с работы раньше обычного, взволнованный, с газетой в руках.
— Маманя! — крикнул он с порога. — Гляди!
В газете было написано про амнистию. Многих ссыльных, кто не совершал тяжких преступлений, отпускали. В списках значились и Настя с Сергеем.
— Что это значит? — спросила Настя, бледнея.
— Это значит, вы свободны, — ответил Григорий. — Можете ехать куда хотите. Хоть в Москву, хоть куда.
Настя посмотрела на Ульяну.
— Я никуда не поеду, — сказала она. — Я здесь останусь.
— Глупая, — улыбнулась Ульяна. — У тебя там, в Москве, жизнь была.
— Была, — согласилась Настя. — А теперь здесь. И Сергей здесь. И ты. И Григорий. Это и есть моя жизнь.
Сергей подошёл, обнял её.
— Я тоже никуда не поеду, — сказал он. — Здесь наш дом.
Ульяна смотрела на них и чувствовала, как сердце переполняется благодарностью.
— Ну, значит, будем жить, — сказала она. — Все вместе.
Они обнялись — вчетвером, посреди избы, под старыми иконами.
А за окнами шумела весна, и Дон просыпался ото льда, и казалось, что всё будет хорошо.
Обязательно будет.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :