Осень в тот год выдалась долгая и тёплая, словно природа решила дать людям передышку перед суровой зимой.
Стоял сухой, погожий сентябрь, каких давно не видели на Дону. Листья на вербах желтели медленно, нехотя, и солнце светило так ласково, что старики, греясь на завалинках, говорили: «Это нам за все страдания награда». Дон течёт спокойно, величаво, и в его водах отражались золотые рощи, белые облака и бескрайнее синее небо.
Ульяна после возвращения Насти из больницы словно ожила.
В избе у неё теперь постоянно были гости. Настя и Сергей приходили каждый день — помогали по хозяйству, сидели за столом, пили чай. Настя быстро училась деревенской премудрости: как печь хлеб, как доить корову, как управляться с огородом. Сергей чинил всё, что ломалось, читал Ульяне вслух книги, которые привёз с собой, и они слушали его, затаив дыхание.
— Ты, Ульяна, не думай, — говорила Настя, мешая тесто в деже. — Мы тебя не обременим. Мы всё умеем, всё сделаем. Ты только не гони нас.
— Кто ж вас гонит? — удивлялась Ульяна. — Живите. Места хватит.
— Мы у себя живём, — напоминала Настя. — А к тебе просто в гости ходим.
— Гости не гости, а без вас скучно, — признавалась Ульяна.
И правда, после долгих лет одиночества она вдруг почувствовала, что в избе стало тепло не только от печки, но и от живых людей. Голоса, смех, разговоры — всё это заполняло пустоту, которая, казалось, навсегда поселилась в её душе после смерти мужа и отъезда сына.
Сергей, глядя на них, улыбался.
— Ты, Ульяна, как мать нам стала, — сказал он однажды. — Мы тебя вовек не забудем.
— Мать не мать, — отвечала Ульяна. — А вы мне как дети. Только Григорий у меня есть, да он далеко. А вы близко.
Они замолкали, и каждый думал о своём. Настя с Сергеем — о том, что у них нет никого, кроме друг друга. Ульяна — о том, что сын её, Григорий, всё больше отдаляется, становится чужим.
Но жизнь продолжалась.
В середине сентября случилось то, что заставило Ульяну вновь вспомнить о жестокости этого мира.
К ней пришла Агафья, запыхавшаяся, взволнованная.
— Ульяна, беда! — зашептала она с порога. — Слышала я, в станице говорят про твоих ссыльных. Что ты их привечаешь, кормишь, поишь. Добрые люди предупреждают: могут донести.
Ульяна нахмурилась.
— Кто донесёт?
— Мало ли? — Агафья оглянулась. — Вон Кузьма Бородин, тот, что понятым был, всё шастает по станице, вынюхивает. Может, ему велели. А может, сам хочет выслужиться.
— Кузьма — мужик пропащий, — отмахнулась Ульяна. — С него что взять?
— А ты не отмахивайся, — строго сказала Агафья. — Времена такие, что и пропащий человек беду накликать может. Ты берегись.
Ульяна задумалась.
Вечером она позвала Настю и Сергея, рассказала им о разговоре.
— Мы уйдём, — твёрдо сказал Сергей. — Нельзя нам здесь оставаться. Тебя подведём.
— Куда вы уйдёте? — усмехнулась Ульяна. — По этапу опять? В тайгу? Хватит, намыкались. Оставайтесь.
— А если придут? — спросила Настя со страхом.
— Придут — встретим, — ответила Ульяна. — Я слов не боюсь. Я правду скажу: вы люди больные, я вас лечу, помогаю. Что в этом плохого?
— Плохого ничего, — покачал головой Сергей. — Да только они по-своему мерят.
— А мне всё равно, как они мерят, — отрезала Ульяна. — Живите.
Они остались.
Но тревога поселилась в избе. По ночам Ульяна просыпалась от каждого шороха, вслушивалась в темноту, ждала стука в дверь. Но пока было тихо.
В конце сентября в станицу снова приехал Григорий.
Ульяна увидела его из окна и сразу поняла: не с добром. Шёл он быстро, решительно, лицо хмурое, насупленное.
Вошёл без стука, оглядел избу. Настя и Сергей сидели за столом, пили чай. Увидев Григория, побледнели.
— Здравствуй, маманя, — сказал он, не глядя на них.
— Здравствуй, сынок, — ответила Ульяна, поднимаясь.
— Поговорить надо.
Они вышли на крыльцо. Григорий достал папиросу, закурил, долго молчал, глядя на Дон.
— Ты зачем их приютила? — спросил он наконец, не оборачиваясь.
— Кого?
— Ссыльных. Ты знаешь, кого.
Ульяна помолчала.
— Они люди хорошие, — сказала она. — Больные, слабые. Им помощь нужна.
— Им лагерь нужен, — жёстко сказал Григорий. — А не твоя забота.
— Григорий! — Ульяна повысила голос. — Ты что говоришь? Они такие же люди, как мы. Может, даже лучше.
— Лучше? — он обернулся, и в глазах его была боль. — Маманя, они враги народа. Они против советской власти. Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты их укрываешь. Это статья.
— Пусть статья, — твёрдо сказала Ульяна. — Я их не брошу.
Григорий смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты хоть знаешь, что мне за это будет? — спросил он тихо. — Если узнают, что моя мать ссыльных прячет, меня с работы выгонят. Из партии исключат. А то и посадят.
Ульяна вздрогнула.
— Сынок… я не думала…
— А надо думать! — крикнул он. — Ты всегда только о себе думаешь! О своей правде, о своей совести! А обо мне ты подумала?
Она смотрела на него и видела, как он мучается. И сердце её разрывалось.
— Прости, сынок, — прошептала она. — Я не хотела тебе навредить.
— Не хотела, а вредишь, — горько сказал он. — Выгони их, маманя. Пока не поздно.
— Не могу, — покачала она головой. — Не могу я их выгнать. Они же погибнут.
— Пусть погибают. Это не наши люди.
— Для меня — наши, — твёрдо сказала Ульяна.
Григорий долго молчал. Потом повернулся и ушёл, не прощаясь.
Ульяна стояла на крыльце и смотрела ему вслед. Слёзы текли по её щекам.
В избе было тихо. Настя и Сергей сидели, бледные, не смея поднять глаз.
— Мы слышали, — тихо сказала Настя. — Прости нас, Ульяна. Мы уйдём. Сегодня же.
— Куда? — спросила Ульяна, вытирая слёзы.
— В степь. В балку. Там есть заброшенные землянки. Перезимуем как-нибудь.
— Замёрзнете, — покачала головой Ульяна. — Или волки съедят. Не дурите.
— А если Григорий донесёт? — спросил Сергей. — Если его заставят?
— Не заставят, — сказала Ульяна. — Он сын мой. Не донесёт.
Она сама не верила в то, что говорила, но должна была верить. Иначе всё рушилось.
Настя подошла к ней, обняла.
— Ульяна, ты как мать нам. Мы тебя век не забудем. Но если что — мы уйдём. Обещай, что скажешь нам прямо, без утайки.
— Обещаю, — кивнула Ульяна.
Они сидели обнявшись, и Дон шумел за окном, и казалось, что в этом шуме — вся их жизнь, вся боль, вся надежда.
Через три дня в станицу пришли из района.
Те самые, в кожаных тужурках, с портфелями. Остановились в сельсовете, вызвали председателя. Потом пошли по избам.
Ульяна увидела их издали и поняла: это за ней.
— Идут, — сказала она Насте и Сергею. — Прячьтесь.
— Куда? — заметалась Настя.
— В подпол. Живо.
Они нырнули в подпол, Ульяна закрыла крышку, закинула половиком. Села за стол, сделала вид, что чинит рубаху.
В дверь постучали.
— Открывай!
Ульяна открыла. На пороге стояли трое: тот самый молодой с наганом, которого она видела в первый раз, и двое понятых — Кузьма Бородин и ещё один мужик, незнакомый.
— Обыск, — сказал молодой. — Поступил сигнал, что ты укрываешь ссыльных.
— Нет у меня никого, — спокойно ответила Ульяна. — Одна живу.
— Проверим.
Они вошли в избу. Начали шарить по углам, заглядывать в шкафы, под кровать. Молодой подошёл к подполу, прислушался.
— Что там?
— Подпол, — ответила Ульяна. — Картошка.
— Открывай.
Ульяна медлила. Молодой наган вытащил.
— Открывай, кому сказано.
Она открыла.
В подполе, прижавшись друг к другу, сидели Настя и Сергей.
— Вылезайте, — приказал молодой.
Они вылезли. Бледные, трясущиеся, но молчаливые.
— Вот они, голубчики, — усмехнулся молодой. — А ты говорила — одна.
— Они больные, — сказала Ульяна. — Я их лечу.
— Лечишь? — молодой засмеялся. — Врачом заделалась? Ладно, потом разберёмся. Вяжите их.
Понятые двинулись к Насте и Сергею. Ульяна заслонила их собой.
— Не трожьте!
— Отойди, бабка, — молодой ткнул её наганом. — Не лезь.
Ульяна не отошла.
— Стреляй, — сказала она. — Стреляй, если рука поднимется. А я не отойду.
Молодой опешил. Такого он не ожидал.
В это время дверь распахнулась. На пороге стоял Григорий.
— Что здесь происходит? — спросил он.
Молодой обернулся.
— А, товарищ Коршунов. Ваша мать укрывает ссыльных. Будем оформлять.
Григорий посмотрел на мать, на Настю с Сергеем, на понятых. Лицо его было каменным.
— Отпусти их, — сказал он тихо.
— Что? — не понял молодой.
— Отпусти, говорю. Это мои люди. Я за них отвечаю.
Молодой смотрел на него, не веря своим ушам.
— Ты с ума сошёл? Они враги народа.
— Они мои друзья, — твёрдо сказал Григорий. — И я за них ручаюсь. Если надо — в районе поговорю. А сейчас — уходите.
Молодой поколебался, потом махнул рукой.
— Ладно. Но имей в виду, Коршунов, я этого так не оставлю. Ты ответишь.
Он ушёл. Понятые за ним.
Ульяна стояла, не веря своим глазам.
— Сынок… — прошептала она.
Григорий подошёл к ней, обнял.
— Прости меня, маманя, — сказал он. — Я дурак был. Прости.
Они плакали вместе.
В тот вечер они сидели за столом вчетвером.
Настя и Сергей, всё ещё бледные, не могли прийти в себя. Ульяна гладила их по рукам, успокаивала. Григорий молчал, смотрел в окно.
— Что теперь будет? — спросила Настя.
— Не знаю, — ответил Григорий. — Могут меня исключить из партии. Могут и посадить. Но это потом. А сейчас — вы живы, и это главное.
— Ты ради нас рискнул, — сказал Сергей. — Спасибо.
— Не ради вас, — усмехнулся Григорий. — Ради матери. Она меня научила, что правда дороже.
Ульяна смотрела на сына и не узнавала его. Перед ней сидел не тот жёсткий, чужой человек, который приезжал раньше. Перед ней был её мальчик, её кровиночка, которого она вырастила.
— Сынок, — сказала она. — Я горжусь тобой.
Он улыбнулся — впервые за долгое время.
— Ладно, — сказал он. — Живите пока. А там видно будет.
Он уехал на следующее утро.
Ульяна, Настя и Сергей стояли на крыльце, смотрели вслед. Осеннее солнце золотило степь, и Дон сиял в его лучах.
— Ты знаешь, — сказала Настя, — я теперь верю, что всё будет хорошо.
— Будет, — ответила Ульяна. — Обязательно будет.
Они обнялись.
А Дон всё тек.
Тек, не останавливаясь.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :