Лето в тот год наступило рано и выдалось жарким, каким и положено быть донскому лету.
Уже в июне солнце палило немилосердно, выжигало траву в степи, и только у самой реки, в тени старых верб, можно было спрятаться от зноя. Дон обмелел, обнажив песчаные косы, и вода в нём стала тёплой, как парное молоко. Ребятишки с утра до вечера плескались у берега, поднимая тучи брызг, и их визг разносился по всей станице.
В колхозе работы прибавилось. Прополка, полив, сенокос — всё это требовало рук, и бабы выматывались до полного изнеможения. Ульяна работала наравне со всеми, не жалуясь и не прося поблажек. Тело её, привычное к труду, выдерживало, но душа ныла. Слишком многое напоминало о прошлом: и степь, и Дон, и запах полыни — всё это было родным, но теперь стало чужим, потому что земля была уже не её.
Настя работала рядом. Городская девушка, непривычная к такой страде, выбивалась из сил, но не жаловалась. Только иногда, когда никто не видел, Ульяна замечала, как она трёт поясницу и глотает слёзы.
— Тяжело тебе? — спросила однажды Ульяна, когда они остановились передохнуть в тени стога.
— Тяжело, — призналась Настя. — Но ничего. Я справлюсь.
— Справишься, — кивнула Ульяна. — Ты сильная. Я сразу это поняла.
Настя улыбнулась сквозь усталость.
— Спасибо тебе, Ульяна. За всё спасибо. Если б не ты, я б тут, наверное, с ума сошла.
— Не за что, — ответила Ульяна. — Мы теперь соседи. Соседям надо помогать.
Они сидели молча, глядя на Дон, на белые облака, плывущие по синему небу. И в этой тишине было что-то такое, что сближало сильнее любых разговоров.
Вечером, возвращаясь домой, Ульяна завернула к Насте и Сергею. Принесла молока, свежего хлеба, зелени с огорода. Сергей, как всегда, сидел за столом с книгой. Увидев Ульяну, отложил её, кивнул.
— Спасибо, Ульяна. Вы нас прямо подкармливаете.
— А что ж не подкормить? — ответила она. — Вы люди городские, вам тут непривычно. А у меня всё своё.
Она поставила припасы на стол, оглядела избу. Заметно было, что Настя старается поддерживать порядок — чисто, уютно, даже цветы в горшке на окне.
— Хорошо у вас, — сказала Ульяна. — По-домашнему.
— Стараюсь, — улыбнулась Настя. — Чтобы Сергей не тосковал.
— А он тоскует? — спросила Ульяна, глядя на него.
Сергей усмехнулся.
— Тоскую. По Москве, по работе, по прежней жизни. Но здесь тоже люди. И здесь жить можно.
— Можно, — согласилась Ульяна. — Только трудно.
— Везде трудно, — сказал Сергей. — Главное, чтобы рядом был человек, который поддержит.
Он посмотрел на Настю, и в этом взгляде было столько нежности, что Ульяна отвернулась, чтобы не мешать.
Она посидела ещё немного и ушла.
Дома, в своей избе, она долго сидела на крыльце, глядя на Дон. Думала о муже, о сыне, о Насте с Сергеем. О том, как по-разному складываются судьбы. И о том, что всё равно надо жить дальше.
В середине июля случилось то, чего никто не ждал.
В станицу приехала комиссия из района. Трое в кожаных тужурках, с портфелями, с важными лицами. Остановились в сельсовете, вызвали председателя, долго о чём-то совещались. Потом пошли по избам.
Ульяна в это время была в поле. Вернулась вечером и узнала от Агафьи страшную новость.
— Ссыльных забирают, — сказала Агафья шёпотом, оглядываясь. — Того, Сергея, и Настю. Говорят, опять куда-то отправят.
Ульяна побелела.
— Куда?
— Не знаю. Говорят, ещё дальше. В Сибирь может.
Ульяна бросила всё и побежала к избе ссыльных.
Там уже было полно народу. Стояли мужики, бабы, кто-то плакал, кто-то молчал. У крыльца — та самая комиссия, с понятыми. Сергей и Настя стояли на крыльце, бледные, но спокойные. В руках — узелки с вещами.
— Что случилось? — крикнула Ульяна, пробиваясь сквозь толпу.
— А, соседка, — усмехнулся один из комиссии, тот, что был главным. — Ваши друзья оказались врагами народа. Новые данные поступили. Будут отправлены по этапу.
— Какие данные? — Ульяна смотрела прямо, не мигая. — Они работают, не пьют, не скандалят. Какие же они враги?
— Это нам решать, гражданка, — отрезал комиссар. — Отойдите, не мешайте.
Ульяна рванулась к Насте, обняла её.
— Настенька, родная… За что ж вас?
Настя заплакала.
— Не знаю, Ульяна. Не знаю. Видно, судьба такая.
Сергей подошёл, положил руку на плечо жене.
— Не плачь, Настя. Всё будет хорошо. Где бы мы ни были, мы вместе.
Ульяна смотрела на них и чувствовала, как сердце разрывается от боли. Столько же она видела, столько пережила, а к такому привыкнуть нельзя.
Их увели.
Ульяна стояла на дороге и смотрела, как они уходят в пыльную даль, под конвоем, с узелками в руках. Настя обернулась один раз, помахала рукой. И скрылась за поворотом.
Ульяна не помнила, как добрела до дома.
Села на крыльцо и заплакала. Впервые за много лет — навзрыд, как ребёнок.
Несколько дней она ходила сама не своя.
Работала молча, ни с кем не разговаривала, на вопросы отвечала односложно. Агафья забегала, пыталась утешить, но Ульяна только отмахивалась.
— Отстань, Агафья. Ничего ты не понимаешь.
— Чего ж не понимаю? — обижалась та. — Людей жалко. Хорошие люди были.
— Были, — эхом отзывалась Ульяна. — И нету.
По ночам ей снилась Настя. То молодая, весёлая, какой она была в первые дни, то заплаканная, с узелком в руках, уходящая по пыльной дороге. Ульяна просыпалась в холодном поту и долго сидела на кровати, глядя в темноту.
Через неделю пришло письмо от Григория.
Он писал, что узнал про ссыльных, что ему жаль, но он ничего не мог сделать. Что такие решения принимаются наверху, и он тут бессилен. Что просит мать не винить его.
Ульяна прочитала письмо, скомкала и бросила в угол.
— Бессилен он, — прошептала она. — А когда надо было — силён. Когда мать спасать — силён. А тут — бессилен.
В тот вечер она впервые за долгое время достала из сундука мужнину фотографию. Смотрела на неё долго, гладила пальцами пожелтевший снимок.
— Илюша, — прошептала она. — Ты там, на небесах, видишь, что тут творится? Людей забирают ни за что, сын наш чужим стал, землю отняли. За что нам это?
Фотография молчала.
Только ветер шумел за окном да Дон плескался внизу.
В августе в станицу приехал Григорий.
Ульяна встретила его холодно. На крыльцо не вышла, сидела в избе, смотрела в окно. Григорий вошёл сам, поздоровался, сел за стол.
— Здравствуй, маманя.
— Здравствуй, — ответила она, не оборачиваясь.
— Я по делу приехал. Проверка.
— Проверяй.
Он помолчал, потом подошёл к ней.
— Маманя, я знаю, ты сердишься. За ссыльных. Но я правда ничего не мог сделать.
— Мог, — твёрдо сказала Ульяна. — Только не захотел.
— Неправда, — покачал головой Григорий. — Я пытался. Писал, звонил. Мне сказали: не твоего ума дело. Ты сам под удар попадёшь, если будешь лезть.
— Ну и что? — Ульяна обернулась. — Попал бы под удар. Зато людей спас.
— А ты бы хотела, чтобы я в тюрьме сидел? Или на Севере гнил?
Ульяна замолчала.
— Не хотела бы, — тихо сказала она. — Но и того, что они там, тоже не хочу.
Они долго сидели молча. Потом Григорий заговорил снова:
— Маманя, время сейчас такое. Не мы его выбирали. Мы в нём живём. И надо как-то выживать.
— Выживать, — горько усмехнулась Ульяна. — А совесть?
— Совесть, маманя, это когда ты живой и можешь помогать тем, кто рядом. А мёртвый ты никому не поможешь.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты стал чужим, Григорий. Совсем чужим.
— Может, и чужим, — согласился он. — Но ты мне всё равно мать. И я тебя никогда не брошу.
Он уехал на следующий день.
Ульяна осталась одна.
Осень наступила незаметно.
В конце августа ударили первые заморозки, пожелтели листья на вербах, и Дон стал темнее, глубже, суровее. В колхозе началась уборочная, работали от темна до темна, не разгибая спины.
Ульяна работала как заведённая. В работе забывалась тоска, уходила боль, притуплялись мысли. Только по вечерам, возвращаясь домой, она садилась на крыльцо и долго смотрела на реку.
Иногда к ней приходила Агафья. Сидела рядом, молчала, изредка вздыхала.
— Ты, Ульяна, не убивайся так, — говорила она. — Жизнь продолжается.
— Знаю, — отвечала Ульяна. — Только тяжело.
— Тяжело всем. Глянь, кругом что творится. Людей забирают, скот дохнет, хлеба не хватает. А ты жива, здорова, крыша над головой есть. Уже хорошо.
Ульяна кивала, но на душе легче не становилось.
Однажды, в середине сентября, к ней пришёл Сергей.
Ульяна увидела его издали и не поверила своим глазам. Он шёл по дороге, худой, обросший, в изорванной одежде, но живой.
— Сергей! — крикнула она и побежала навстречу.
Он упал в её объятия, и она почувствовала, как он дрожит.
— Настя? — спросила Ульяна, замирая.
— Жива, — выдохнул он. — В больнице. В районе. Я сбежал, чтобы тебя позвать. Помоги, Ульяна. Ты одна можешь.
— Что случилось?
— Она заболела. Тиф. В дороге. Её сняли с поезда, положили в больницу. А меня не пускают. Я чужой, ссыльный. Помоги, Ульяна.
Ульяна не раздумывала ни минуты.
— Жди здесь, — сказала она. — Я схожу к председателю, выпрошу лошадь. И поедем.
Через час они уже тряслись в телеге по пыльной дороге в район.
В районной больнице Настю нашли не сразу.
Она лежала в общей палате, на грязной койке, худая, бледная, с горячечным румянцем на щеках. Увидев Ульяну, она заплакала.
— Ульяна… ты пришла…
— Пришла, Настенька, пришла. Не плачь.
Ульяна хлопотала у её постели, поила водой, меняла компрессы, уговаривала медсестёр, которые сначала не хотели и слушать, но потом, видя её настойчивость, сдались.
— Вы ей мать? — спросила одна.
— Мать, — твёрдо сказала Ульяна. — Самая что ни на есть.
Через две недели Настя пошла на поправку. Ещё через неделю её выписали.
Ульяна забрала её к себе.
Сергей поселился там же, в избе Насти, но всё время проводил у Ульяны, помогая по хозяйству. Постепенно жизнь вошла в колею.
— Ульяна, — сказала однажды Настя, когда они сидели на крыльце. — Ты нам как мать стала. Мы тебя никогда не забудем.
— Будете, не будете — не в том дело, — ответила Ульяна. — Главное, что живы. А всё остальное — перемелется.
Настя обняла её.
— Спасибо тебе. За всё спасибо.
Ульяна погладила её по голове.
— Живите, дети. Радуйтесь. А я рядом буду.
Дон течёт.
И будет течь всегда.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :