Зима в тот год тянулась долго, словно сама природа не хотела уступать дорогу весне.
Морозы стояли до самого марта, снег выпадал такой, что избы по окна замело, и только протоптанные в сугробах тропинки напоминали, что здесь живут люди. Дон спал под ледяным панцирем, и только проруби, чернеющие на его белой поверхности, говорили о том, что жизнь теплится даже в такую стужу.
Ульяна после падежа коровы долго не могла прийти в себя. Не то чтобы она жалела скотину – корову можно было заменить, колхоз обещал дать новую. Но в этом событии было что-то символическое, что-то такое, что говорило: старый мир рушится окончательно, и ты, Ульяна, уже не хозяйка своей жизни.
Она работала в колхозе, как все. Зимой работы было меньше – чинили инвентарь, перебирали зерно, вязали снопы для скота. Но душа не лежала к этому делу. Руки делали привычное, а мысли были далеко – о сыне, о муже, о прошлом.
Григорий писал редко. В каждом письме – короткие, деловые фразы: «жив-здоров», «работаю», «скоро приеду». Ульяна отвечала так же. Между ними стояла та самая стена, которая выросла в прошлый его приезд. Она чувствовала, что сын уходит от неё, становится чужим, и ничего не могла с этим поделать.
Агафья приходила по-прежнему каждый вечер. Сидела, рассказывала новости, иногда приносила еду – то пирожок, то молока. Ульяна отказывалась, но Агафья настаивала:
– Бери, не глупи. Я одна, мне много не надо. А ты вон худая какая стала – кожа да кости.
– Работаю много, – отвечала Ульяна.
– Работа работой, а себя беречь надо. Кому ты нужна будешь больная?
Ульяна молчала. Она и сама не знала, кому нужна.
В конце марта пришла весна.
Сначала робко, несмело – с капелью по ночам, с первыми проталинами на пригорках, с запахом талой земли, который пьянил не хуже вина. Потом Дон вздохнул, заворочался подо льдом, и однажды утром лёд треснул, пошёл, и река проснулась.
Ульяна стояла на берегу, смотрела, как плывут льдины, сталкиваются, крошатся, уносятся вниз по течению, к далёкому морю. И думала о том, что жизнь – как эта река. Не остановить, не повернуть вспять. Только плыть.
В тот же день в станицу приехали новые люди.
Двое – мужчина и женщина. Мужчина лет сорока, в поношенном пальто, с усталым, но добрым лицом. Женщина моложе, в простом платке, с глазами, которые смотрели на всё с любопытством и надеждой. Их привезли на подводе из района и высадили у сельсовета.
Председатель, тот самый, с колючим взглядом, вышел на крыльцо, оглядел приезжих.
– Ссыльные, – сказал он равнодушно. – По распределению. В колхозе работать будете.
Мужчина кивнул, женщина поклонилась.
Их поселили в пустующей избе на краю станицы, той самой, где раньше жил дед Матвей, умерший прошлой осенью. Ульяна видела, как они входят, как оглядываются, как несут свои пожитки. Что-то дрогнуло в её душе. Может, память о том, как она сама когда-то была чужой в этом мире? Или просто жалость к людям, которых судьба забросила на край земли?
Вечером она пошла к ним.
Постучала, вошла. В избе было холодно, неуютно, пахло сыростью и запустением. Мужчина сидел за столом, чинил какой-то инструмент. Женщина хлопотала у печки, пытаясь её растопить.
– Я Ульяна, – сказала она. – Соседка. Может, помощь какая нужна?
Женщина обернулась. Лицо у неё было молодое, но усталое, с глубокими тенями под глазами.
– Спасибо, – сказала она. – Дрова бы. И воды. А то мы с дороги, ничего не успели.
Ульяна кивнула, вышла, принесла дров, натаскала воды из колодца. Помогла растопить печь. Когда в избе потеплело, женщина вздохнула с облегчением.
– Меня Настей зовут, – сказала она. – А это муж мой, Сергей Петрович.
– Откуда вы? – спросила Ульяна.
– Из Москвы мы, – ответил мужчина, не поднимая головы от работы. – Сослали.
– За что?
Он усмехнулся горько.
– За правду. Я инженером был, на заводе работал. Сказал лишнее на собрании. Вот и результат.
Ульяна помолчала. Она знала, что это такое – страдать за правду.
– Живите, – сказала она. – Чем смогу – помогу. Здесь все свои.
Она ушла, оставив их в новой, непривычной жизни.
А на душе у неё стало чуть теплее.
С Настей они подружились быстро.
Та оказалась девушкой простой, открытой, без городской спеси. Работала в поле наравне со всеми, не жаловалась, не ныла. По вечерам заходила к Ульяне, пила чай, рассказывала о Москве, о прежней жизни, о том, как мечтала стать врачом, да не успела – война помешала, потом революция, потом всё это.
– А ты, Ульяна, как здесь живёшь? – спрашивала она. – Неужели не тяжко одной?
– Тяжко, – отвечала Ульяна. – А что делать? Привыкла.
– Привычка – это не жизнь, – качала головой Настя. – Жизнь – это когда есть ради чего жить.
– А у тебя есть ради чего? – спрашивала Ульяна.
Настя задумывалась, потом отвечала:
– Есть. Сергей. И надежда, что всё это кончится.
Ульяна смотрела на неё и видела в ней ту силу, которая когда-то была и в ней самой. Ту, что помогает выжить, когда выжить невозможно.
Сергей Петрович оказался человеком тихим, замкнутым. В поле работал молча, с людьми не сходился, вечерами сидел дома, читал книги, которых у него был целый сундук. Ульяна иногда заходила к ним, приносила еду, помогала по хозяйству. Сергей благодарил коротко и снова утыкался в книгу.
– Он у меня такой, – извинялась Настя. – Нелюдимый. Но добрый.
– Я и не в обиде, – отвечала Ульяна. – У каждого свой характер.
Однажды вечером, когда они сидели втроём, Сергей вдруг заговорил.
– Ульяна, – сказал он, – я слышал, у тебя сын в городе, в партии. Это правда?
– Правда, – насторожилась она.
– Ты ему пиши, – сказал Сергей. – Пусть приедет. Ему здесь тоже не помешает знать правду.
– Какую правду? – спросила Ульяна.
– О том, что здесь творится. О коллективизации, о раскулачивании, о голоде. В городе этого не знают. Им там другое говорят.
Ульяна задумалась.
– А зачем ему это знать? Он там свой. Он в это верит.
– Тем более, – усмехнулся Сергей. – Пусть знает, во что верит. А то вера без знания – это слепота.
Ульяна промолчала, но слова его запали в душу.
В апреле в станицу пришла новая беда.
Началась посевная, и председатель объявил, что работать будут от темна до темна, без выходных, без поблажек. Кто не выполнит норму – лишат пайка. А кто будет саботировать – отправят в район, к следователю.
Люди работали, не разгибая спины. Ульяна вместе со всеми. Руки её, и без того натруженные, болели, спина ныла, но она не жаловалась. Настя работала рядом, иногда перебрасываясь словом.
– Тяжело тебе? – спрашивала Настя.
– Терпимо, – отвечала Ульяна.
– А мне нет, – призналась Настя. – Я к такой работе не привыкла. Руки в кровь стёрла.
– Привыкнешь, – усмехнулась Ульяна. – Здесь всё быстро привыкают.
Вечером, возвращаясь домой, Ульяна заметила у своей избы чью-то фигуру. Подошла ближе – Григорий.
Стоял на крыльце, курил, смотрел на Дон.
– Сынок! – ахнула Ульяна. – Ты как здесь?
– Приехал, маманя, – сказал он, оборачиваясь. – Дела у меня тут.
Они обнялись. Григорий был какой-то другой – ещё более жёсткий, ещё более собранный. В глазах – сталь.
В избе он сел за стол, достал папиросу, закурил.
– Я не просто так приехал, маманя. С проверкой.
– С какой проверкой? – насторожилась Ульяна.
– Из района прислали. Проверить, как идёт коллективизация, нет ли перегибов, не саботируют ли.
Ульяна смотрела на него и не узнавала.
– Ты теперь с проверками ездишь? По своим?
– По работе, маманя. Ничего личного.
– А как же я? – тихо спросила Ульяна. – Я тебе кто?
– Ты мать, – твёрдо сказал Григорий. – И я тебя никогда не трону. Но остальные – по закону.
Она долго молчала, потом спросила:
– А Настя? Сергей? Они хорошие люди. Их тоже тронешь?
Григорий нахмурился.
– Это те, ссыльные? Про них у меня особый разговор. Завтра пойду к ним.
– Зачем?
– Проверить.
Ульяна встала, подошла к окну.
– Сынок, – сказала она, не оборачиваясь. – Ты стал чужим. Я тебя не узнаю.
Григорий промолчал.
Наутро Григорий пошёл к ссыльным.
Ульяна не пошла с ним – осталась дома, сидела, сжимая в руках платок. Сердце колотилось где-то в горле.
Вернулся он через час. Молча сел за стол, налил воды, выпил.
– Ну что? – не выдержала Ульяна.
– Нормально, – ответил он. – Люди как люди. Работают, не жалуются. Я в отчёте напишу, что проблем нет.
Ульяна выдохнула.
– Спасибо, сынок.
– Не за что, – отрезал он. – Я по справедливости.
Он пробыл в станице ещё два дня. Ходил по избам, разговаривал с людьми, записывал что-то в блокнот. К нему относились по-разному: кто-то боялся, кто-то надеялся, кто-то просто молчал.
Настя и Сергей не выходили из своей избы всё это время. Ульяна приносила им еду, успокаивала.
– Не бойтесь, – говорила она. – Он сын мой. Не тронет.
– Не тронет, – соглашалась Настя. – А другие?
Ульяна не знала, что ответить.
Перед отъездом Григорий зашёл к ним сам. Посидел, поговорил о том о сём. Уходя, сказал:
– Вы держитесь. Я в районе скажу, что вы работаете хорошо. Может, облегчат.
Сергей кивнул, не поднимая глаз.
Григорий уехал.
Ульяна стояла на околице, смотрела вслед тарантасу, и думала о том, что сын её – человек сложный. Не плохой и не хороший. Просто человек своего времени. И она должна его понять.
Или хотя бы принять.
Май выдался тёплым и солнечным.
Всё вокруг цвело, зеленело, пахло молодой травой и речной водой. Люди на полях работали, не покладая рук, но настроение было лучше, чем зимой. Весна всегда вселяет надежду.
Ульяна работала вместе со всеми. По вечерам они с Настей сидели на крыльце, пили чай, смотрели на Дон.
– Ульяна, – спросила однажды Настя. – А ты веришь, что всё наладится?
– Верю, – ответила Ульяна. – Не знаю когда, но верю.
– А я перестала верить, – призналась Настя. – После всего, что было.
– Нельзя не верить, – покачала головой Ульяна. – Без веры человек – как трава без корня. В любой ветер сломают.
Настя задумалась.
– Может, ты и права.
Они замолчали. Солнце садилось за Дон, и река горела алым золотом. Где-то вдалеке запели девки, потянуло дымком из труб.
– Хорошо здесь, – сказала Настя. – Тихо. Спокойно.
– Спокойно, – согласилась Ульяна. – Только спокойствие это обманчивое.
– Почему?
– Потому что завтра всё может перемениться. И никто не знает, что будет.
Настя посмотрела на неё с уважением.
– Ты мудрая, Ульяна.
– Не мудрая, – усмехнулась она. – Живая просто.
Они посидели ещё немного и разошлись по домам.
А Дон всё течёт.
Течёт, не останавливаясь.
И будет течь всегда.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :